Выбрать главу

Пальцы сами потянулись к полям блокнота. Почти бездумно, тонкими штрихами шариковой ручки, я начал рисовать. Не портрет, не пейзаж. Могучий грузовой «Боинг», рассекающий перья облаков. Крылатая стальная птица, несущая в своём чреве тот самый «груз». Рисунок вышел угловатым, несовершенным, но в нём была какая-то первобытная сила. Сила движения, уносящего прочь.

Я откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. Где-то вдалеке послышалось шуршание карт, сдавленный смех. Жизнь на базе текла своим чередом. А я сидел здесь, со своим чёрным блокнотом, полным неотправленных писем и нарисованных самолётов, чувствуя себя не солдатом, не оперативником, а просто мальчишкой, который очень устал и очень хочет домой. В тот дом, которого, возможно, никогда и не было.

Я даже написал стихотворение в порыве слабости. О том, как невыносимо тяжело найти то, чего не существует, и как просто это потерять, даже не обладая этим. Назвал его «Бездверный дом».

Он ищет дом в изгибах всех дорог,

Где окна светят, пахнущий пирог.

Но каждый порог, что ступала нога,

Лишь эхо возвращает: «Не твоя здесь веха».

Строчки рождались сами, вытекая из той самой пустоты, что сидит под рёбрами. Я не искал высоких слов — только констатировал факт. Я и есть этот «он». Странник с вечным «пыльным комом» идеального, нежилого образа в голове. Образа, списанного, наверное, с детских книжек или с чужого, уютного окна, мимо которого проходил.

Он носит с собой, как пыльный ком,

Тот самый образ — отчий, нежилой.

Он стучится в двери, зная наперёд,

Что на руке его отпечаток ворот.

«Отпечаток ворот» — это гениально и страшно. Это клеймо неприкаянности. Физическое свидетельство, что ты всегда снаружи. Что даже если тебя впустят, ты принесёшь с собой этот холод с порога.

А ночью слушает, как стены дышат чужие,

Как сны на подушке давно позабытые тают.

И капля тоски, что растёт из тишины,

Заполнит всё пространство до самого дна.

Это про мои ночи. И на базе, и в отцовской квартире. Стены всегда дышат чужими жизнями, чужими историями. А мои сны… они либо о прошлом, которое стало ядовитым, либо не снятся вовсе. И да, эта тоска — она не приходит волной. Она начинает капать. Тихими, размеренными каплями в абсолютной тишине. И к утру ты уже тонёшь в ней.

И понимает странник в час рассвета,

Что дом — это не кров и не планета.

Он там, где тень твоя ложится на стену,

И нет ни «где», ни «когда», ни «почему».

Вот оно. Прозрение, которое не облегчает, а добивает. Дом — это не место. Это состояние. Состояние принадлежности, покоя. А его у меня нет. Моя тень ложится на стену временного пристанища, будь то казарма, казённая квартира или купленная на зарплату машина. И нет ответов на вопросы. Нет «почему» так вышло. Нет «когда» это кончится. Есть только «здесь и сейчас» этой неприкаянности.

Но он обречён искать, идти, дерзать —

Ломать калитки, чтобы вновь рыдать.

Покуда не поймёт в конце пути,

Что дом — это та бездна, что внутри.

И финал. Жестокий и честный. Мы обречены на этот поиск. Это двигатель. Мы ломаем калитки в чужие миры (или в системы, или в карьеры, или в чужие сердца), надеясь найти там свой угол. А находим лишь новый повод для тихого отчаяния. Потому что в самом конце пути, если хватит смелости дойти и заглянуть в себя, понимаешь: тот самый дом, который ищешь, — это и есть внутренняя пустота, бездна, которую ты пытался заполнить всем на свете. И её не заполнить. В ней можно только жить. Признав её своим единственным, неуютным, бездверным домом.

Я закрыл блокнот. Грузовик на предыдущей странице и этот текст — два лица одной медали. Одно — про внешнюю службу, долг, стальную птицу, уносящую прочь. Другое — про внутреннюю службу вечного дозора на краю собственной бездны. И оба — правда. Та самая, неудобная, серая правда моей жизни. Я не поэт. Я просто человек, который иногда, в тишине, позволяет себе назвать вещи своими именами. И имя этому чувству — бездверный дом.

Уши оглушили тяжёлые, быстрые шаги по коридору, переходящие в бег. Дремота и поэтические заныры были сметены одним резким рыком реальности.

— Мужики, дали наводку! На сборы — пять минут! — рявкнул Громов, и комната мгновенно опустела.

Я сорвался с места, забыв про блокнот, валявшийся на кресле. Стихи о «бездверном доме» остались там, как призрак другой, тихой жизни. Сейчас был только жёсткий ритм действия: раздевалка, стойка со снаряжением.