Я послушно, почти механически, пошёл и запрыгнул в уазик. Внутри было шумно, тепло и тесно от возбуждённых тел. Я втиснулся на своё место, уставившись в спинку сиденья впереди. Перед глазами всё ещё стояла та картина: она в одеяле, он с термосом, их общий смех, их общий мир. Мир, в котором для меня не было места. Мир, который она построила без меня. Мир, в котором она была не сломленной жертвой, а сильным, уважаемым профессионалом. И этот мир, эта её новая жизнь, оказалась страшнее любого её гнева или ненависти. Потому что в нём не было ничего личного. Совсем. Для неё я был просто одним из многих в спецназовской форме. А для меня она по-прежнему оставалась всем.
Громов открыл окно со стороны водителя, высунулся и крикнул в ночь:
— Эй, голубки! Вас подбросить до отдела? — Дверь пассажира приоткрылась с скрипом.
Иванушка, конечно же, подхватился, потянул за собой Лену — мою Ёлочку — и они запрыгнули на передние сиденья, прямо за спиной у Громова. Теснота в уазике стала ещё плотнее, физически ощутимее.
— Я так хочу домой, — усмехнулась она, закрывая крышку термоса с лёгким щелчком. Голос её звучал устало, но спокойно.
Это нормально — ревновать спустя шесть лет? Чтобы этот внутренний собственник, эта жажда, не сдохла, а лишь затаилась, готовая вцепиться в горло при виде любого, кто к ней приблизится?
— Командир, а на Большую Академическую можем заехать? — спросил следак, повернувшись к Громову.
Тот хмуро покосился на них:
— Вас вместе высадить? — в его голосе сквозило неодобрение смешивания личного со служебным.
— Ваня на Пятницкой живёт, — пожала плечами Лена, как будто это было очевидно и естественно.
— Ты как так жену бросил? — миролюбиво, но с едва уловимой издёвкой поинтересовался Громов. Все в машине знали, что следаки играли роль семейной пары для прикрытия. А может, и не играли.
— А она меня выгнала, — не застеснялся Иванушка, вставляя свои пять копеек. По салону пробежали сдержанные смешки.
— Не кормит, форму не гладит, не ублажает, — прискорбно выдохнул Ваня, разыгрывая из себя обиженного мужа.
И тут же получил от Лены короткий, точный подзатыльник по затылку.
— Вот видите, — фальшиво взвыл клоун, потирая ушибленное место, — ещё и бьёт!
На Ёлочку тут же полетели обвинения, уже от наших ребят, подхвативших игру:
— Бедный мужик!
— Брошенный!
— Бьёная посуда!
— Новую найдёт, не переживай!
Смех стал громче, общий, разрядный. Все отпускали пар после операции. Все, кроме меня. Я сидел, прижавшись к холодному оконному стеклу, и смотрел, как в свете проходящих фонарей мелькает затылок её головы. Она улыбалась, отшучивалась. Она была здесь своей. Частью этого грубого, простого братства. А я был просто телом на заднем сиденье. Призраком. Собственником без прав собственности. И каждый её смех, каждое её слово, обращённое не ко мне, было маленькой лопаткой земли, бросаемой на крышку того гроба, в котором медленно умирала моя надежда. Надежда на что? Я и сам уже не знал.
Губка
Я сидела в кабинете, уткнувшись в новое дело. То самое, с кражей ларька, я давно раскрыла и сдала в архив — какой-то наркоша в порыве неадекватности грабанул пачку сигарет и три банки тушёнки, по итогу загремел в колонию-поселение. Теперь в руках было нечто серьёзнее.
Дело пахло пылью, дешёвой бумагой и тихой бедой. Формально — заявления соседей на шум в квартире. Обычная рутина, которых сотни. Но дело завели по другой статье. Потому что когда участковый всё же добрался до той самой квартиры на окраине, он нашёл там не шумных соседей, а девушку. Мёртвую. И тишину, густую, вязкую, нарушаемую только жужжанием холодильника.
Я читала показания. Соседи жаловались неделю. Крики, звуки борьбы, плач. А потом — тишина. И все вздохнули с облегчением. Пока не запахло.
— Луговой, прижми мягкое место, — закатила я глаза, не отрываясь от текста.
Ваня в очередной раз сделал нервный круг по кабинету, от окна к двери и обратно. Его ботинки отстукивали раздражающий ритм по линолеуму.
— Не могу, — проворчал он, останавливаясь перед моим столом. — Не даёт покоя это дело. Ты читала описание? Ей было девятнадцать. Приехала учиться. Родных за триста километров. И её неделю слушали, как убивают. А потом ещё три дня ждали, пока запах дойдёт.
— Читала, — сухо ответила я, перелистывая страницу. — Поэтому и сижу. А ты ходишь. От ходьбы труп не воскреснет, а вот нервы ты мне треплешь.
— У тебя нервы стальные, Самойлова, — фыркнул он, но всё же опустился на стул напротив, тяжко вздохнув. — Что думаешь?