Я отложила папку, откинулась на спинку стула. За окном медленно смеркалось, окрашивая серый пейзаж индустриальной зоны в синие тона.
— Думаю, что соседи — сволочи. Думаю, что участковый, который выехал только на седьмой вызов — бездарь. Думаю, что у неё на лице были следы от скотча, а на шее — следы рук. И думаю, — я посмотрела прямо на него, — что это не бытовуха. Слишком… чисто. Для бытовухи. Ничего не разгромлено. Драгоценности на месте. Деньги в кошельке. Убили и ушли. Без паники.
Ваня замер, его игривость испарилась мгновенно.
— Заказ? — тихо спросил он.
— Возможно. Или что-то очень личное. Такое, за что не берут вещи. Только жизнь.
В кабинете повисла тяжёлая тишина. Дело о краже ларька казалось теперь нелепой, детской шалостью. Это было другое. Настоящее. Тёмное. И оно лежало теперь на моём столе, как обвинение всему миру, который слышит крики и делает вид, что это шум телевизора.
— Ладно, — Ваня встал, потянулся, и кости хрустнули. — Сиди, копай. Я пойду, кофе сварю. Сахар?
— Без, — машинально ответила я, уже снова погружаясь в текст.
— Стальные нервы, — повторил он, уже из коридора.
А я смотрела на фотографию девушки из личного дела. Улыбающаяся, с двумя ямочками на щеках. Живая. Та, чьи крики целую неделю были для кого-то всего лишь «шумом в квартире». И чувствовала, как знакомый, ледяной комок злости и решимости снова сжимается под рёбрами. Это дело уже не отпустит. Пока не найду того, кто это сделал. И тогда, возможно, эта девушка хоть где-то там, в небытии, вздохнёт с облегчением. А я смогу на минуту закрыть глаза и не услышать в тишине эхо чужих криков.
***
Луговой рассматривал фотографии с места преступления, ворочал листы. Я же перестала гадать.
— Ладно, чего мы гадаем. Пойду у Филатова узнаю, — выдохнула я, поднимаясь из-за стола.
Выйдя из кабинета, я спустилась по лестнице в подвал. В морг. Воздух здесь был другим — стерильным, холодным, с лёгким химическим оттенком, перебивающим всё остальное.
Старый патологоанатом, Святослав Всеволодович Филатов, был местной легендой. Человек, переживший голодомор, блокаду, войны и перестройку, но несмотря ни на что оставшийся невероятно душевным дедушкой. Он считал всех работников нашего отдела — от зелёных стажёров до начальства — своими внуками. Умнейший мужчина, ходячая энциклопедия, и при этом импозантный даже в свои восемьдесят с хвостиком — всегда в безупречно чистом халате, с седой, аккуратно подстриженной бородкой и внимательными глазами.
— Здравствуйте, Святослав Всеволодович, — выдохнула я, заходя в холодное, залитое ярким светом помещение. — Я по поводу трупа, который дня два назад привезли. Девушка, насильственная смерть, с Тракторной улицы.
— Привет, Леночка, — обернулся ко мне седовласый мужчина, поправляя очки, съехавшие на кончик носа. На его лице расплылась тёплая, узнающая улыбка. — А, по поводу моей новой гостьи. Да, да, очень печальный случай. Молодая. Очень молодая.
Он подошёл к одному из холодных ящиков, без тени брезгливости или мрачности, с которой обычно ассоциируется его работа. Для него это было не «тело», а «случай», «история», которую нужно грамотно прочитать.
— Иди сюда, посмотри, — сказал он, как мог бы сказать, показывая интересную книгу. — Ты же не из слабонервных, я знаю.
Я подошла, преодолевая лёгкий внутренний холод, не от страха, а от уважения к месту и к работе этого человека.
— Что можете сказать? — спросила я, глядя не на тело под простынёй, а на его лицо.
— Скажу, что смерть наступила от асфиксии, — начал он деловито, но в его голосе звучала неподдельная горечь. — Руками. Причём руки были... сильные. Мужик, не спорсмен, но физически развитый. Оставил характерные кровоподтёки. Но вот что интересно... — Он взял лупу и осторожно указал на область шеи. — Видишь? Давление было неравномерным. С одной стороны следы более выражены. Создаётся впечатление, что душил её одной рукой, а другой... возможно, прижимал, фиксировал. Или что-то держал. Не было паники, Леночка. Не было хаотичной борьбы. Было сдерживание.
Я внимательно слушала, мысленно достраивая картину.
— А следы скотча на лице?
— Да, были. Но не на всём лице. Только на рту. Ей заклеили рот, чтобы не кричала. Но сделали это уже в процессе или после того, как начали душить. Потому что под следами клейкой ленты — тоже микроскопические кровоизлияния. Она ещё дышала, когда её заклеили.
Картина становилась всё более чёткой и оттого — ещё более чудовищной. Это не был порыв ярости. Это был расчёт.