Я обхватила голову руками, пытаясь выровнять дыхание. Запах его одеколона, смешанный с запахом кофе и бумаги, казалось, был единственной точкой опоры в рушащемся мире.
— Мы… мы имеем дело не с убийством, — прошептала я, глотая воздух. — Мы имеем дело с продажей. Органов. У девочки… — Я сдавила веки, чтобы не видеть снова ту картину. — У неё нет селезёнки, почек, части печени… Вырезаны. Аккуратно. По-медицински. Её… её откармливали, Вань. Как скот. А потом разобрали.
Я почувствовала, как его тело напряглось, как замерло. Его дыхание тоже сбилось.
— Возможно, «синий мешок», — выдавила я последнее, открыв глаза. «Синий мешок» — наш внутренний, жуткий сленг для дел о торговле людьми и органами. Дело, от которого у самого чёрствого оперативника холодеет кровь.
Ваня молчал несколько секунд, его лицо стало каменным. Вся его обычная клоунада, весь скепсис испарились. Остался только холодный, острый профессионализм и та же самая леденящая ярость, что клокотала теперь во мне.
— Пошли, — коротко сказал он, отпуская меня, но его рука ещё секунду легла мне на плечо — жест поддержки, солидарности. — Сейчас пошли. На месте разберёмся. Хоботову ни слова. Пока.
Я кивнула, с силой оттолкнувшись от стола. Слабость отступила, её сменила адреналиновая собранность. Шок переплавился в решимость. Страшная правда была теперь нашим оружием. Мы знали, что ищем. И мы найдём этого ублюдка. И всю его конвейерную линию. До последнего винтика.
Мы вышли из кабинета быстрым, целенаправленным шагом. По пути Ваня уже доставал телефон, чтобы вызвать группу поддержки и криминалистов. Теперь обыск был не формальностью. Это была охота. И мы выходили на след зверя.
***
— Ну и вонь… — выдохнул участковый, морщась, пока мы с Луговым методично, сантиметр за сантиметром, «гуляли» по квартире.
Воздух был густым, сладковато-трупным, с примесью старой пыли и затхлости. Он въедался в одежду, в волосы, пытался просочиться даже сквозь маску.
— Тут девочка неделю гнила, пока вы с соседями решали, беспокоить её или нет, — резко, безжалостно отрезала я, не оборачиваясь. — Чего ты ожидал, аромат духов?
Я двигалась вдоль стены в дальнем конце гостиной, протирая тыльной стороной ладони лоб. Глаза выискивали несоответствия. И тогда я увидела. Еле заметную вертикальную щель в дешёвых бумажных обоях. Прямоугольник, чуть отличающийся по оттенку.
Сердце ёкнуло.
— Вань, иди сюда, — выдохнула я, уже не испуганно, а с холодной, хищной концентрацией. Указала пальцем на едва различимый контур.
Луговой моментально оказался рядом. Он не спросил «что». Взглядом оценил, прищурился, затем без лишних слов поднял камеру и сделал несколько чётких снимков под разными углами. Его лицо было бледно , всё обыденное слетело, как шелуха.
— Похоже на люк. Замаскирован под стену, — тихо констатировал он, уже изучая периметр. — Петли, должно быть, с той стороны.
Он отступил на шаг, кивнул подошедшим операм из группы захвата, которые замерли в ожидании.
— Вскрываем.
Команда была отдана ровным, негромким голосом, не терпящим возражений. Всё лишнее исчезло. Остался только этот прямоугольник на стене, эта скрытая дверь, за которой могла быть пустота, а могло быть... всё что угодно. Ход, комната, свидетельства. Ад.
Оперативники бесшумно заняли позиции по обе стороны от стены. Один из них, инструментом похожим на монтировку с тонким плоским концом, начал аккуратно, но уверенно поддевать край обоев в районе щели. Скрип отрывающейся бумаги и клея прозвучал оглушительно громко в звенящей тишине квартиры.
Я стояла, затаив дыхание, рука на кобуре. Ваня — в полушаге впереди, прикрывая меня корпусом. Его спина была напряжённой, готовой к рывку.
Обои отошли, обнажив неприметную, покрашенную в цвет стены дверцу из тонкой фанеры. За ней была тьма.
Это был уже не просто обыск. Это был прорыв. В самое сердце тьмы.
Я инстинктивно прижала ладонь ко рту, но звук — сдавленный стон — все равно вырвался наружу. Не тело. Не просто тело. Закостеневшая от ужаса гримаса, стеклянные глаза, уставшие в потолок. А вокруг... Аккуратные, жуткие ряды. Стеклянные банки, бутыли, кастрюли — импровизированные сосуды, в которых плавали в мутной жидкости... органы. На каждой емкости — самодельная этикетка, выведенная печатными буквами: «Сердце», «Печень», «Левое легкое».
— Твою мать... — Ваня, наш оперативник, тяжело рухнул спиной о косяк, сгреб обеими руками короткие волосы. — Твою ж мать. Это же...
Он не договорил. Сказать вслух было нечем.
— Сань, — голос Вани сорвался на хрип, он откашлялся. — Всё. Вынимай всё, до последней банки. Аккуратно, черт возьми. И сразу — на срочную экспертизу. Пусть Филатов сам смотрит, я ему позвоню.