Выбрать главу

И тут мне в голову пришла идея. Глупая, рискованная и неизбежная.

— Кстати, — начал я, опираясь на свою, теперь уже сухую, швабру и делая вид, что просто поддерживаю беседу. — С кем на выпускном вальс танцевать будешь?

— Не знаю пока. Думаю, что не пойду, — пожала она плечами, избегая моего взгляда.

Я нахмурился.

— Почему?

— Работы много.

Она резко развернулась к ведру, и в этот момент всё произошло мгновенно: её нога встретила лужу, которую она сама же и разлила, заскользила, и следующее, что я увидел, — Лена, распластанная на мокром полу.

— Твою ж мать… — выдохнула она в пол, больше от досады, чем от боли.

Я тихо рассмеялся, одним движением перепрыгнув через разлившуюся грязную воду. Взяв её под мышки, я легко поднял и усадил на краешек стола, как перо.

— Маньяков ловишь, да? — спросил я, и в голосе прозвучало то самое саркастическое неверие, которое копилось во мне с утра. Не веря, что эта хрупкая Ёлочка в выглаженной форме и есть следователь.

— Надеюсь, что нет, — огрызнулась она, отряхивая мокрые ладони о штаны. — Не хочу больше смотреть на эти ужасы.

— Расчленёнку? — не понял я сразу, привыкнув к грубому, но точному оперативному сленгу.

Лена резко вскинула голову. Её глаза расширились на долю секунды — чистый, незамаскированный испуг. Видимо, сболтнула лишнего. Слишком много.

— Ты же не отстанешь? — выдохнула она, глядя куда-то сквозь меня, прямо в пустоту за моей спиной. Её взгляд стал непробиваемым, будто она видела не стены аудитории, а что-то другое, ужасное и навязчивое.

— Не в моём характере. Да и ты сама знаешь — если дело серьёзное, нас подключат, — тихо напомнил я, чувствуя, как в воздухе повисает что-то тяжёлое и липкое.

Она кивнула, медленно, будто против воли.

— Сегодня рапорт отправила. В общем… девчонку. Молодую совсем убили.

Её голос дрогнул, и я, как в детстве, заметил перемены в её душе. Всё её существо будто сжалось до размера точки, а потом рассыпалось на мельчайшие частицы, создавая внутри тихий, но сокрушительный взрыв. Она замолчала. Глаза заволокло чёрной пеленой — не слезами, а той непробиваемой, леденящей уверенностью, которая бывает только у тех, кто увидел самое дно.

— Насильственно? — выдавил я, и мой голос прозвучал на нереально низких частотах, будто это происходило не с ней, а со мной. Весь этот внутренний взрыв отозвался и во мне.

— Однозначно. Асфиксия… Органы извлечены. По-медицински аккуратно извлечены… — Она сделала паузу, её веки дрогнули. — О них заботились. А девчонку… будто откармливали. Как скот на убой.

Лена замолчала. Щёки стали мертвенно-бледными, почти фарфоровыми.

— При обыске нашли органы. В большом количестве. Их… консервировали. Хранили. — Она говорила теперь шёпотом, но каждое слово падало, как камень. — Я рассматриваю версию, что имеем дело с серийником. И, скорее всего… он вернётся. За своими запасами.

Она подняла на меня глаза. В них была пустота. Не те живые синие огни, что вспыхивали смехом на моих шалостях, а серые, остекленевшие. Взгляд человека, который уже всё потерял.

— Что дальше делать будешь? — прохрипел я, сам не понимая, как оказался между её расставленных ног, словно ища точку опоры в этом рушащемся мире.

— По протоколу… — её голос стал глухим, автоматическим. — Приставила оперов под прикрытием. Пусть караулят. Собственник давно за решеткой… Квартиру сдавала мать. Снимает студент юридического… Батя — шишка криминала. Думаю, что есть сообщник. Пробила пропавших за этот год… Студент как в воду канул. Отправила его ориентировку в уголовный розыск…

Мне хотелось взять всю её боль себе. Себя — не жалко. А её… Она такая маленькая. Хрупкая. Ранимая. Пережила столько боли, и большая часть — по моей вине. Это чувство заволокло меня шесть лет назад. Я до сих пор помню эти ужасные крики за дверью, а затем — оглушительную тишину. Только яростные, задыхающиеся всхлипы. Я тогда высаживал плечом эту дверь, думал, к моей Ёлочке залез какой-то пьяный урод… Кто же знал, что этим уродом окажется мой собственный брат…

— Если серийник — то должны выше дело отдать, — выдавил я, вспоминая самую базу, которую нам вдалбливали на примерах Фишера и Чикатило ещё на первом курсе.

— Да… — её шёпот стал детским, потерянным. — Лучше заберут… Я боюсь, Артём. Боюсь сделать ошибку, и этот урод… заберёт ещё чью-то жизнь…

В её глазах, наконец, проступил не стеклянный ужас, а живой, настоящий, детский страх. И это было в тысячу раз больнее.