— Мистер Загадочный превращается во Вездесущего, — не удержался Дима, запустив в ход ещё одну любимую книжную аллюзию.
— Ну, на прошлой неделе весь взвод коллективно сбежал с лекции по английскому. Я не удивлюсь, если «Ромашка» теперь решит установить за нами легальную слежку, — фыркнула я. «Ромашкой» мы за глаза звали Романа Константиновича Дорохова. Суровый дядька, прошедший Чечню и теперь вынужденный нянчиться с нами. Глаза у него были цвета мокрого асфальта, а в коротко стриженных волосах уже прокрадывалась седина. Он казался хорошим человеком. И, наверное, был им. Добрым и честным в рамках устава. Строгим, но справедливым. По сравнению с моим отцом — просто божий одуванчик, разве что с железным стержнем вместо стебелька. Следующую пятерку позвали на « расстрел » и Димка отклонился .
Я сидела на холодном подоконнике в ожидании следующей пары. Пальцы автоматически перелистывали пожелтевшие страницы потрёпанного «Преступления и наказания». Перечитывала в десятый раз, если не больше.
Первый раз случился в шестом классе. Мы с Артёмом Донцовым, будучи не в меру любопытными, залезли тогда в библиотеку его семьи — тёмную комнату с дубовыми шкафами до потолка. Мы переставили все книги с места на место, перешерстили каждую полку и в итоге каждый нашёл своё сокровище. Артём вытащил старое, пахнущее нафталином издание Дюма — «Трёх мушкетёров» — и зачитывался им ночами напролёт вместо подготовки к контрольным по алгебре и физике. Нашим профильным предметам, между прочим. За что и получал потом нехилые люлей от отца за тройки.
Хорошее было время.
Пока наши собственные поступки не очернили его до неузнаваемости.
Лёгкая дрожь в пальцах заставила меня крепче сжать корешок книги. От этих мыслей всегда хотелось спрятаться куда подальше. Я резко захлопнула томик, закрыв между страницами хрупкий засушенный цветок, и посмотрела в окно на серое московское небо. Пора было идти. Туда, где прошлое уже поджидало у дверей аудитории, надев новую форму и злорадную ухмылку.
в дамскую комнату, я прошла к запотевшему окну и с трудом приоткрыла его. Достала из сумочки лёгкие, почти неуловимые духи с цветочным ароматом. Брызнула на шею, на запястья, провела флаконом по волосам, оставляя невидимый шлейф. Механически разгладила складки на форме, проверила застёжки, потрогала учебники в сумке. Ритуал готовности.
Внезапный хлопок двери заставил меня резко развернуться. Сердце ёкнуло и ушло в пятки.
— Чего шугаешься, Лен? — усмехнулась Катя Моисеева из параллельной группы.
Мы были в нормальных, ровных отношениях — без дружбы, но и без вражды. Я выдавила улыбку. Поболтали о пустяках, о грядущих зачётах. Потом она достала пачку «Kiss» с яблочным вкусом. Мы уселись на подоконник, свесив ноги в узкую шахту двора, и задымили, выпуская струйки в промозглый московский воздух.
— Как зачёт у Виталича? — спросила Катя, прищурившись от дыма.
Я стряхнула пепел в щель окна.
— В принципе, сдать реально, — выдохнула я, покручивая тонкую сигарету в пальцах. Голос прозвучал спокойнее, чем я чувствовала.
— Ну, если для тебя реально, — фыркнула она, — значит, мне сразу на пересдачу можно записываться.
Мы рассмеялись. Мой смех прозвучал чуть громче и фальшивее, чем нужно. Я сделала ещё одну глубокую затяжку, стараясь, чтобы руки не дрожали.
Дверь резко распахнулась, ударившись о стену, и в проёме возникла фигура уборщицы с разъярённым лицом.
— Это шо вы тут делаете?! Курите?! — выкрикнула она с сильным акцентом, тыча пальцем в нашу сторону.
Я от неожиданности дёрнулась, нога соскользнула со скользкого карниза, и я, не успев даже вскрикнуть, полетела вниз. Пролетев около метра, с глухим стуком приземлилась в полупустой мусорный бак. Слава богу, это был первый этаж!
— Твою мать! — услышала я испуганный мужской голос у себя над головой.
Распахнув глаза, я увидела перед собой...
— Самойлова, это было эпично! — рассмеялся Донцов, вертя в пальцах недокуренную сигарету. — Прямо как на свидание с помойкой. Даже с сумкой, — усмехнулся он, галантно протягивая руку, чтобы помочь.
Я оттолкнула его ладонь.
— Отвали! — отрезала я, пытаясь выбраться из липкого пластикового чрева бака. На лицо упали первые снежинки. Канун декабря, как никак.
— Замёрзнешь же, — выдохнул он, делая шаг назад, но не отводя взгляда.