Артём пожал плечами, его пальцы невольно нашли прядь моих волос и начали её перебирать.
– А я рад, что этот дурдом наконец закончился, – сказал он, но в голосе не было ни капли радости. Была лишь та же самая, знакомая до боли ностальгия по чему-то, что ещё не успело уйти, но уже стало прошлым.
– Ты документы-то подал, ментяра? – потрепала я его по щеке. Он даже не сопротивлялся, лишь прищурился.
– Подал. Но вступительные перенесли почти на конец июля. Мол, загруженность большая, – он взял мою ладонь в свою здоровую пятерню и прижал к щеке. – У тебя снова руки холодные… а ты так легко оделась. Заболеть решила, товарищ учёная?
Донцов взял мои ледышки в свои тёплые ладони, сложил из них бутон и поднёс ко рту, усиленно дуя в них тёплым воздухом. От этого жеста что-то ёкнуло внутри – слишком знакомый, слишком домашний.
– Что тебе в моём образе не нравится? Не тебе же краснеть, – закатила глаза я, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар.
Артём опустил голову и оставил несколько лёгких, почти незаметных поцелуев на моих и без того покрасневших костяшках. – Мы вальс в паре танцуем, Самойлова. Поэтому на общих фотосессиях в любом случае будем вместе. И мне не всё равно, если ты простудишься.
Он сказал это так просто, так буднично, словно это было непреложным законом природы – как восход солнца или то, что трава зелёная. И от этой простоты внутри всё сжалось в тугой, сладкий и болезненный комок.
– У тебя уши красные, – заметила я, не в силах скрыть улыбку.
– Стесняюсь твоей красоты, – ухмыльнулся он, потягиваясь так, что костюмный пиджак угрожающе хрустнул по швам.
– Ты признал, что я красивая. Это прогресс в геометрической прогрессии, – парировала я, зеркая его смущённый жест, и сама почувствовала, как тепло разливается по щекам.
– Мне бы знать, что это такое, твоя прогрессия, – флегматично ответил он, но в его глазах играли знакомые искорки. Он всегда так делал – прикидывался простаком, когда я начинала сыпать умными словами.
Артём совершенно не был глупым. Ленивым — да. Но дураком — никогда. Я подтягивала его по всем возможным дисциплинам, и он из-под палки, но блестяще сдал экзамены, чтобы поступить в академию МВД. Конечно, школьные испытания не влияли напрямую на поступление, но были важны для аттестата.
— Пресс качаешь? Или по-старому, с дружками гуляешь? — ухмыльнулась я, приподнимаясь на локте.
— Конечно, детка. Показать? — он выдавил ту самую томную, наглаю улыбку, которой обычно клеил девчонок.
Я резко шваркнула его подушкой по лицу.
— Не называй меня так, олух! — пискнула я, но тут же он перевернулся, подмял под себя, и я оказалась прижата к кровати, а он нависал сверху, заслоняя собой свет люстры-бабочки.
— Не делай так, ладно? — его голос, на удивление хриплый и низкий, пробил во мне какую-то невидимую стену. Он наклонился ближе, осторожно приглаживая мои растрепавшиеся волосы. — Ты такая красивая, — еле слышно прошептал он, и его дыхание коснулось губ.
Сердце забилось в бешеном, башенном ритме. Моё или его? Щёки вспыхнули, грудь тяжело вздымалась, а низ живота словно отлили из тяжёлого, тёплого свинца. Всё тело стало ватным, непослушным.
Я резко приподняла голову, и наши носы соприкоснулись. Вот он, — промчалось в голове. Он украдёт мой первый поцелуй. А кто, если не он? Моя детская влюблённость переросла в серьёзные, взрослые чувства ещё лет в пятнадцать. Я часто представляла этот момент — как мы наконец выйдем из френдзоны. Тяжёлое, прерывистое дыхание заполнило всё вокруг. Моё или его?
И будучи в миллиметре от этой пропасти, я услышала покашливание, а затем — командный, стальной голос отца в дверях.
— Молодёжь, не рано ли? Хоть бы родителей постеснялись, — выдал папа, сверля нас испепеляющим взглядом.
Я тут же почувствовала, как Артём замер над собой, его мышцы напряглись. В глазах промелькнула знакомая мне тень — он явно со скоростью света продумывал, как взять всю вину на себя. Но я была быстрее.
Спасая ситуацию, я судорожно впилась пальцами в его бока, начав щекотать. Этот шкаф ахнул, потерял опору и рухнул на меня, заливаясь безвольным, искренним смехом, который был только у него — хрипловатым, заразительным, разряжающим любое напряжение.
— Пап, мы просто дурачимся! — выдавила я, сама давясь смехом, в котором была и паника, и облегчение, и горькая досада.
Артём, откатываясь, всё ещё смеялся, но его взгляд на секунду встретился с моим. В нём читалось то же самое — и понимание, и сожаление, и благодарность за этот быстрый, глупый и такой необходимый выход.