Хоть отец и перестал поднимать на меня руку, осадок остался на всю жизнь. Я продолжала играть роль примерной и любимой дочери в извращённом спектакле этого домашнего монстра. В последний раз он ударил меня года два-три назад. С тех пор я не позволяла ему даже пристально смотреть в мою сторону.
Мы устроились на заднем сиденье волги дяди Лёши. Мои родители обещали подъехать позже, к самому началу банкета.
— Ну что, выпускники, готовы к новому этапу? — спросил дядя Лёша, заводил мотор.
Я неосознанно прижалась к Артёму. Единственной преградой между нами были два букета гортензий — розовые и белые, холодные и влажные на ощупь.
— А как же, — ухмыльнулся Донцов, его плечо стало твёрдой и надёжной опорой.
— Вы же в ресторан потом? — поддержал разговор старший Донцов, ловко лавируя в потоке машин.
Мы кивнули почти синхронно.
— Сын, ты головой отвечаешь за Леночку, — строго сказал дядя Лёша, поймав в зеркале заднего вида взгляд Артёма. — И ты, милая, смотри за ним. Чтобы этот балбес никакой дряни не употреблял. Санька тоже в ресторан подъедет, он за тобой присмотрит, Артём.
В его словах не было недоверия — лишь спокойная, мужская договорённость, передача ответственности. Артём молча кивнул, и это молчание значило больше любой клятвы. Его пальцы ненадолго сомкнулись на моей руке, быстро и крепко, прежде чем отпустить.
– Дорогие выпускники, родители и гости! Мы рады приветствовать вас на торжественной церемонии вручения аттестатов! – голос Ирины Николаевны Шеппард прокатился по залу раскатистым, тёплым громом. Она стояла на сцене – женщина лет пятидесяти, в строгом костюме-футляре, который добродушно называла «формой груши». Наша историчка. Ирина Николаевна была из тех редких педагогов, что видят в каждом, даже самом отпетом «бесперспективнике», не просто двоечника, а человека. Она умела объяснять так, как не умел больше никто – даже самые скучные параграфы оживали в её устах, обрастая историями, шутками и той самой житейской мудростью, которой в учебниках не найдёшь. Она верила в нас. Даже когда мы сами в себя не верили.
Я поймала её взгляд, скользнувший по нашему ряду. На её губах играла лёгкая, почти незаметная улыбка – улыбка человека, который знает о тебе больше, чем ты сам, и всё равно гордится. В этот момент я с особой остротой почувствовала, что детство действительно кончается. Кончаются эти уроки, её ворчание из-за несделанного домашнего задания, её попытки втолковать нам, «беспардонным неучам», основы обществознания. И стало как-то... тепло и горько одновременно.
Артём, сидевший рядом, тихо хмыкнул:
– Глянь, Шеппард сегодня прямо сияет. Наверное, рада, что наконец-то избавится от нашей шайки.
Но в его голосе не было насмешки. Было то же странное, непривычное уважение.
– До сих пор не можешь простить ей ту двойку в «перестрелке»? – шепнула я Артёму.
Ирина Николаевна была известной любительницей экспериментальных методик. «Перестрелка» – один из её коронных способов проверки домашнего задания. Она поднимала двух учеников, и один должен был задать другому каверзный вопрос по теме параграфа. Не ответил? Получи «попадание». Три попадания – «смерть», то есть жирная двойка в журнал. Артём тогда сел на моём вопросе про столицу Древнего Египта и был с треском «убит» под одобрительный гул класса.
– Я до сих пор не знаю ответа на тот чёртов вопрос, – процедил он с преувеличенной суровостью, но в уголках его глаз заплясали знакомые смешинки.
– Мемфис, – с торжествующим видом похлопала я его по коленке, чувствуя под ладонью шершавую ткань его новых брюк. – Надо было просто слушать, когда я тебе конспекты диктовала.
Он покачал головой, и в его взгляде мелькнуло что-то тёплое и благодарное, припоминающее не столько двойку, сколько те долгие вечера за учебниками, когда моё терпеливое бормотание было единственным, что спасало его от неминуемого академического краха.
— Моя самооценка пошатнулась, — выдохнул он, ловя на себе тяжёлый, оценивающий взгляд классного руководителя.
— Твоя самооценка и так пробивает стратосферу, — шепнула я в ответ, выпрямляя спину, когда начали вызывать для вручения аттестатов.
— До встречи с тобой, она обитала на дне Марианской впадины, — парировал Артём, фыркнув, и поднялся, услышав свою фамилию.
Наша очередь подходила. Когда он возвращался на место, уже с тёмно-синей папкой в руках, наши пальцы ненадолго встретились. Я успела прошептать, прежде чем отвести взгляд:
— Я горжусь тобой.
Он ничего не ответил. Но уголок его рта дрогнул в том самом скупом, едва уловимом движении, которое значило больше любой громкой благодарности. В его глазах, которые секунду назад были полны привычной бравады, мелькнуло что-то уязвимое и настоящее. То, что он показывал только мне.