Я сделала глоток лимонада, но во рту остался горький привкус.
– Меня завтра везут на день рождения к сыну отцовского друга. Тот тоже учится в академии МВД. Меня будут… сватать. – Я почти физически почувствовала, как это нелепое, допотопное слово повисло в воздухе между нами, обросло ледяной изморозью.
Артём замер. Его взгляд, только что тёплый и расслабленный, стал острым, сфокусированным, как прицел.
– Отец утром отчеканил: «С Донцовым не якшайся. Ты обещана другому». – Я повторила это слово в слово, ровным, бесцветным тоном, каким, наверное, зачитывают приговор. – А кто этот «другой»? Сколько лет? Как выглядит? Какие у него интересы? Как его, чёрт возьми, зовут? Это я узнаю на первой встрече. Которая по факту – тихий выкуп невесты. Полный бред. Отголоски совка, которые почему-то до сих пор правят бал в чьих-то головах.
Я наконец посмотрела на Артёма. Не отводя глаз, подняла бокал в немом, горьком тосте – за абсурд, за проданное будущее, за девочку в платье цвета морской волны, которая ещё вчера думала, что всё в её силах.
Глаза Артёма стали черными, бездонными, словно поглотившими радужку целиком. Темная, непроглядная ночь. Ни звёзд, ни просветов. Все его демоны, которых он так тщательно держал за семью замками, выходили наружу, отражаясь в этом нечеловеческом взгляде.
— Мы можем решить этот вопрос, — бросил он бесцветно, голос лишился всех оттенков, стал плоским и металлическим.
— Пока что реши проблему с пустыми стаканами, — грустно улыбнулась я, помахивая перед его лицом своей пустой фужкой, пытаясь вернуть его из этой пустоты.
Он медленно, словно через силу, перевёл взгляд на бокал.
— Сок? — вытолкнул гулко, глухо, будто слово далось ему с трудом.
— Шампанское. Сегодня же праздник раскрепощения крестьян, — пошутила я словами совсем не смешно, скорее горько.
Но Артём, всё ещё не отрывая от меня своего тёмного, бездонного взгляда, выдавил скупую, едва заметную улыбку. Не потому что было смешно. А только чтобы меня не расстраивать. Это была самая пугающая и самая щемящая улыбка, которую я когда-либо видела. Он взял у меня из рук бокал, его пальцы были холодными, и направился к стойке бармена, двигаясь сквозь шумную толпу, как танк, расчищающий путь.
Тёма вернулся за стол спустя минуту. Я ковыряла вилкой в новомодном салате, гордо названном в честь римского правителя — «Цезарь». Он поставил рядом со мной бокал с шипящей жидкостью и без лишних церемоний запустил пальцы в мою тарелку, выудив оттуда свою маленькую слабость — черри. Ухмыляясь, он закинул помидорку в рот и облизал пальцы под моим недоуменным взглядом.
Присев рядом вплотную, он начал строить мне глаза, играя знакомую роль беззаботного шалопая.
— Мне жалко твою будущую жену, — закатила я глаза, насаживая на вилку ещё одну черри и протягивая ему.
Он тут же, по-детски жадно, захватил её с вилки и проглотил.
— Себя жалеешь? — ухмыльнулся он, осушая залпом свой бокал.
— Возможно, — обречённо пожала я плечами, глядя, как пузырьки в моём бокале медленно поднимаются к поверхности, чтобы исчезнуть.
Все ребята веселились — для них это действительно был праздник. Парочки расселись по диванам, самозабвенно целуясь. Компания девчонок, хихикая, проскользнула в сторону дамской комнаты — явно за чем-то крепче шампанского. Одни мы с Донцовым сидели, как белые вороны, наблюдая за этим карнавалом со стороны. Парни уже звали его на балкон «подымить», но Тёма был моим личным тюремщиком — или ангелом-хранителем — и потому ходил за мной хвостиком, отказываясь от любых попыток увлечь его в другую сторону.
К нам подсел Санька, пахнущий дымом и уже изрядно хмельным весельем.
— Чего такие кислые, а? Тёмыч? Пигалица не целует? — ухмыльнулся он, кивая в мою сторону.
Артём даже не повернул головы, только его плечи слегка напряглись.
— Сань, иди отсюда, — прозвучало тихо, но так, что у того моментально сползла ухмылка.
— Ладно, ладно, не кипятись, — замялся тот, поднимаясь. — Просто… повеселитесь хоть как-нибудь, а то как на похоронах.
Когда он отошёл, я почувствовала, как Артём медленно выдыхает.
— Прости, — пробормотал он, глядя перед собой.
— Не за что, — так же тихо ответила я. — Он, в принципе, прав. Мы и правда сидим, как на похоронах. Моих.
Тёма нахмурился, наблюдая, как я ковыряюсь в тарелке.
— Ты почему не ешь? — его голос прозвучал низко, почти сурово.