В его глазах промелькнуло настоящее разочарование – не на Сашку, а на меня, будто я испортила что-то важное, священное, что он долго и тщательно готовил. И в этот момент я поняла, что эта машина – не просто подарок. Это был его способ что-то сказать. Или что-то спросить. А теперь момент испорчен, и мы оба это знали.
Мы подошли к новеньким, сверкавшим под уличным фонарём «жигулям». Артём щёлкнул ключами, открыл мне пассажирскую дверь с характерным скрипом новизны. Я села, пристегнулась, и ремень мягко лёг на шелк платья.
Он обошёл машину, уселся за руль, и на секунду в салоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь его ровным дыханием.
— В чём бы сюрприз? — улыбнулась я, глядя в окно на мелькающие огни ночной Москвы.
— Больше в том, что лежит на заднем сиденье, — ответил он, не глядя на меня, и, удерживая руль одной рукой, ловко потянулся назад. Через мгновение в проёме между сиденьями возникла книга.
Я взяла её в руки. Тяжёлый, солидный том в потёртом, но благородном переплёте тёмно-синего цвета. «Преступление и наказание». Я осторожно перевернула её. На авантитуле — размашистый, почерневший от времени автограф, который я не сразу смогла разобрать.
— Это редкое издание. С автографом переводчика, — пояснил Артём, сосредоточенно глядя на дорогу. Его голос был ровным, но в нём слышалось напряжение — он ждал реакции.
Я перевернула книгу на последнюю страницу. Год издания — 1915-й. Царская Россия. Война ещё не стала Великой, революция — лишь мрачное предчувствие в умах интеллигентов. Достоевский был почти современником.
— Это… восхитительный подарок, — прошептала я ошеломлённо, чувствуя, как что-то сжимается у меня в горле. Я боялась лишним движением повредить хрупкие, пожелтевшие страницы. — Ты… Как ты её вообще достал?
— В одном букинистическом на Старом Арбате накопал, — он наконец бросил на меня быстрый взгляд, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок от сдержанной улыбки. Он переключил передачу, и машина плавно тронулась с места. — Я рад, что тебе понравилось.
Он сказал это просто, будто речь шла не о находке столетней давности, а о новой пластинке. Но в этой простоте и была вся его суть — он не умел делать пафосные подарки с развёрнутыми речами. Он просто находил то, что было важно. И дарил. Без лишних слов.
Я прижала книгу к груди, чувствуя под пальцами шершавость старинной ткани переплёта и сладковатый запах старой бумаги. За окном плыли огни большого города, который вдруг стал чуть менее чужим, чуть более нашим. Потому что в этой машине, пахнущей новым пластиком и бензином, теперь жила ещё одна история. Очень старая. И очень наша.
Я осторожно шагала по массивным гранитным перилам набережной, высоко над тёмной лентой Москвы-реки. Где-то внизу глухо шумела вода, и этот звук смешивался с шумом в ушах от шампанского. Артём крепко держал меня за руку, его пальцы смыкались вокруг моего запястья с такой силой, будто он был готов в любой миг выдернуть меня из пустоты.
Я боялась сорваться вниз, но алкоголь и эта ночь делали страх призрачным, почти приятным. В голове гудел юношеский максимализм — то самое состояние, когда море по колено, а горы по плечу. Я чувствовала себя всемогущей и хрупкой одновременно.
— Как здесь красиво, — прошептала я, запрокидывая голову к звёздному небу, такому высокому и бездонному над огнями большого города.
— С тобой ничто не сравнится, — тихо, но очень чётко сказал Артём.
Прежде чем я успела что-то ответить, он аккуратно, но твёрдо опустил меня с перил на землю. Его ладонь, тёплая и уверенная, легла мне на талию, задерживаясь на секунду дольше необходимого.
— Спасибо, — выдохнула я уже на твёрдой почве и, не раздумывая, обняла его за шею.
Мои пальцы автоматически нашли короткие, жёсткие волосы на его затылке и привычно, почти машинально, начали их поглаживать. Этот жест остался с тех самых времён, когда мы были ещё детьми и я утешала его после драк или плохих оценок. Только сейчас в нём было что-то ещё — благодарность, доверие и та самая невысказанная нежность, которой мы никогда не давали имени. Он не отстранился, лишь глубже вздохнул, и его дыхание смешалось с ночным воздухом.
Алкоголь ударил в голову с такой силой, что все сомнения и страхи растворились, оставив лишь одну дерзкую, ясную мысль: эта ночь будет самой счастливой в моей жизни. Я поднялась на носки, чувствуя, как нетвердо дрожат колени, и спустила ладони с его шеи на напряжённые плечи.
— Поцелуй меня, — выдохнула я, и наши лбы почти соприкоснулись.
Артём тяжело вздохнул, и его дыхание, тёплое и сбившееся, обожгло мои губы. Он впился в меня взглядом — таким тёмным, почти чёрным от сдерживаемого желания, что по спине пробежали мурашки. Но это не пугало. Это влекло, как опасная и прекрасная бездна.