— Это же твой первый поцелуй, — прошептал он, и голос его звучал глухо, будто из-под земли.
— Ага, — кивнула я, потираясь носом о его резкую скулу, вдыхая знакомый запах кожи, мыла и чего-то неуловимого, что было только его.
— Ты уверена?.. Точно я? — в его вопросе прозвучала не привычная самоуверенность, а почти детская неуверенность. Он прижал меня к себе крепче, как будто боялся, что я исчезну.
— Я люблю тебя с трёх лет, — призналась я просто, без пафоса, без стеснения, наконец-то выпуская наружу то, что годами жило внутри. — Кто, если не ты?
На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь шумом реки и бешеным стуком двух сердец где-то рядом. Потом он медленно, будто сквозь силу, произнёс:
— Я люблю тебя, Ёлочка.
Эти слова прилетели ко мне неожиданно, но словно были всегда где-то рядом, просто ждали своего часа. И прежде чем я успела их осознать, его губы — горячие, чуть сладковатые от вина — накрыли мои, холодные и нерешительные.
Первый поцелуй.
Я читала о них в книгах. Думала, они должны быть пушистыми, нежными, как прикосновение лепестка. А это было похоже на тихий взрыв. На падение в тёплую, живую воду. Он целовал меня осторожно, почти по-детски, но в этой осторожности чувствовалась такая сила сдерживаемых чувств, что у меня перехватило дыхание. Его руки гладили мои волосы, спина, прижимая к себе, а мои пальцы впились в ткань его пиджака, цепляясь за реальность.
Я отвечала ему с той же неумелой, но жадной нежностью, открывая для себя новый язык — язык прикосновений, дыхания, тихих стонов, которые вырывались сами собой. Всё остальное — Москва, звёзды, будущее, отец, наша ссора — перестало существовать. Была только эта тёмная набережная, его губы и вселенная, которая наконец-то, после долгих лет ожидания, встала на свои места.
Тяжело оторвавшись друг от друга, мы смотрели в глаза, и в них отражалось всё — трепет, нежность, изумление и та всепоглощающая взаимность, о которой мы так долго молчали.
— Ты — моя вселенная, — выдохнул Артём, и его слова прозвучали не как красивая фраза, а как констатация давно известного факта.
Он снова притянул меня к себе, и наш второй поцелуй был совсем другим — смелее, откровеннее, лишённым той первоначальной осторожности. Он был острее, почти остервенелым: он кусал мои губы, то верхнюю, то нижнюю, посасывая их, словно пытаясь запомнить на вкус. Сладко. Невыносимо сладко и так вкусно, что мир закружился и исчез.
— Всё… На сегодня хватит, — прошептал он мне прямо в губы, его дыхание было горячим и прерывистым.
Я отстранилась на сантиметр, не понимая.
— В смысле, всё? — мои собственные губы горели и пульсировали, всё тело требовало продолжения. Мне нужно было ещё. Больше. Глубже.
— Ну я же не железный, Ёлочка, — улыбнулся он обречённо, и в этой улыбке сквозь желание читалась усталость и какая-то бережная ответственность. Он прижал лоб к моему, его руки всё ещё дрожали на моей спине. — Если не остановиться сейчас, то… я не смогу остановиться совсем. А ты… ты пьяна и прекрасна. И это твоя первая ночь. Она не должна быть на холодной набережной.
Он был прав. И в этом была вся его суть — даже в пылу чувств он пытался думать за нас обоих, охраняя и этот момент, и меня саму. От самой себя, от последствий, от утра, которое могло бы всё испортить. И эта забота, смешанная с явной, почти болезненной борьбой с самим собой, заставила моё сердце сжаться ещё сильнее.
***
Я забежала в ресторан за сумочкой, пока Артём вышел на парковку покурить. Мы решили провести наше первое свидание в качестве пары. От этих слов внутри всё ёкало — сладко и тревожно. Я была счастлива так, как никогда раньше. Впервые в жизни ощутила этих самых «бабочек в животе» — не метафорических, а самых что ни на есть настоящих, трепещущих крыльями под рёбрами.
Обстановка вокруг была прежней: гул голосов, музыка, смех. Мои родители уже уехали, а оставшиеся ребята орали что-то душераздирающее в караоке. Я быстро нашла свою сумочку на стуле и почти побежала к выходу. По дороге ловила себя на том, что смотрю под ноги, разглядываю собственные ногти, будто пытаясь найти изъян в этом новом, ослепительном состоянии счастья.
Остановилась в коридоре у двери, где висело огромное, в позолоченной раме зеркало. И тут я увидела. Нет, не в отражении лица. На колготках. Длинная, безобразная стрелка, зияющая как шрам, ползла от колена вверх по бедру. Сердце упало. Весь романтический настрой разбился о эту дурацкую, ничтожную мелочь.
«Пигалица», — тихий, низкий голос прозвучал прямо у меня за спиной, будто из-под земли.