Я вздрогнула. В зеркале за моим отражением возникла фигура старшего Донцова. Он не смотрел на моё лицо — его взгляд был прикован к тому же месту, что и мой. Он наклонился ко мне и шепнул ещё тише, так что губами почти коснулся моего уха:
— У тебя стрелка пошла… на колготках. Нужна помощь?
Я тут же запаниковала. Руки затряслись, глаза округлились. В голове пронеслось: «Как выйти к нему такой? Он только что целовал эти колени!»
— Боже… И комнаты тут никакой рядом нет, — выдохнула я, ощущая, как паника сжимает горло. — И запасных нет…
— Заходи сюда, — он кивнул на глухую дверь напротив, видимо, в подсобку или хозяйственное помещение. — Может, найдётся скотч или ещё что. А я, если что, Тёму задержу. Скажу, что ты… ну, поправляешь платье.
Забежав в подсобку, я стянула колготки. Проба была внушительной — от самой верхней части бедра почти до колена. Чёрт. В голове мелькнула мысль — а не пойти ли вообще без них? Платье достаточно длинное…
Я опустилась на пыльный диванчик в углу, взяла из сумочки лак для волос и уже собиралась обработать стрелку, когда дверь приоткрылась, впуская узкую полосу света из коридора. Я подняла голову.
В проёме стоял Саша. Дверь захлопнулась за его спиной с глухим щелчком замка. Его лицо было искажено улыбкой — незнакомой, растянутой, от уха до уха. Глаза блестели в полумраке каким-то чужим, безумным блеском. Весь его облик, всегда такой надежный и твёрдый, вдруг излучал необъяснимую, животную угрозу.
— Эй, ты чего? — прошептала я, инстинктивно съёжившись, подтягивая к себе скомканные колготки.
Он не ответил. Только шагнул вперёд, и его тень накрыла меня целиком.
— Не кричи, — сказал он тихо, и в его голосе прозвучала странная, игривая нота. — Хотя нет… кричи. Люблю, когда девчонки кричат.
Мир замедлился, превратившись в череду обрывочных, слишком ярких кадров.
— …от боли.
Его тело, тяжёлое и незнакомое, обрушилось на меня, придавив к продавленному дивану. Ладонь с шершавыми мозолями грубо зажала мне рот, потом переместилась на горло, перекрывая воздух. Запах перегара, пота и чего-то металлического ударил в нос.
Я билась. Беспомощно, отчаянно, как птица, попавшая в капкан. Кулаки отскакивали от его плеч, ноги скользили по пыльному полу. Силы были слишком неравны. Его дыхание, хриплое и учащённое, было у самого уха.
В какой-то момент тело выдохлось, сдалось под непосильной тяжестью. А разум, чтобы не сломаться окончательно, сделал единственное, что мог — отключился. Он уполз в самую глубь, в последнее безопасное место.
Я просто закрыла глаза. Плотно-плотно. И представила Артёма. Не того, что сейчас ждёт на парковке, а того, с набережной. Его губы. Его голос, шепчущий «ты — моя вселенная». Его руки, которые только что держали меня так бережно.
Этот образ стал тонким, хрупким щитом. Сквозь него доносились лишь приглушённые звуки, смазанные ощущения, будто это происходило не со мной, а с кем-то другим, очень далеко. Сознание цеплялось за эту картинку, как за спасательный круг, уходя в себя всё глубже и глубже, пока не стёрлась грань между «сейчас» и «тогда», между болью и памятью о нежности.
А снаружи, в тесной комнате под тусклой лампочкой, время продолжало свой неумолимый, чудовищный ход.
Без названия
POV: Артём
Москва. 2006 год.
Потолок. Трещина, убегающая от люстры в угол. Лунный свет, пробивающийся сквозь жалюзи, отбрасывает на штукатурку полосатые тени. Я высматриваю в них фигуры, лица, знаки — что угодно, лишь бы зацепиться взглядом за форму, за смысл. Но тени остаются просто тенями. Бессмысленными и пустыми.
Внутри — та же пустота. Не тишина, а густой, вязкий вакуум, который вытягивает из тебя все звуки, все цвета, все желания. Он стал моим единственным спутником и самым надёжным оберегом. Защитой от других чувств, которые гораздо страшнее. От ярости, что жжёт горло. От вины, что точит изнутри, как кислота. От той щемящей, дикой боли, что живёт под рёбрами с того самого вечера.
БДР. Биполярное расстройство. В устах психиатра это звучало сухо, как диагноз в учебнике. «Нарушение работы нейромедиаторов. Можно корректировать. С этим живут». Он не сказал, что жизнь после этих слов расколется на «до» и «после». Что мир потеряет объём и вкус. Что я буду не жить, а существовать в режиме энергосбережения, где даже вдох требует усилия.
Я разбился о самое дно. Нет, я стал этим дном. Тёмным, илистым, куда не доходит свет. Всё вокруг — будто подёрнуто плёнкой. Люди — плоские силуэты, звуки — приглушённые, еда — безвкусная. Как если бы я был дальтоником, но не цвета потерял, а сами сущности вещей. Иногда ловлю себя на мысли: а вдруг это всё — не по-настоящему? Вдруг я — чья-то выдумка? Персонаж в чужом романе, который завтра, на следующей странице, может быть вычеркнут, забыт, убит. И от этой мысли не страшно. Страшно было бы, если бы было жаль.