Иногда, очень редко, сквозь эту плёнку пробивается что-то острое. Обрывок запаха — сладкой ванили и хвои. Или случайный аккорд из старой песни. И тогда на секунду сжимается всё внутри. Но это не надежда. Это — призрак. Напоминание о том, что когда-то здесь жил кто-то другой. Кто-то, кого больше нет.
Я закрываю глаза, но и там та же тьма. Интересно, если бы она тогда, в той комнате, крикнула… услышал бы я? Или моя вселенная взорвалась слишком тихо, чтобы я успел прийти на помощь?
Был бы я быстрее?
Вот вопрос, который прожигает мозг, когда пустота на миг расступается. Он не даёт покоя. Он — та самая игла, что вонзается в самое незащищённое место, туда, где прячется невыносимая, леденящая ясность.
Что бы я сделал, если бы мог перемотать тот вечер? Переписать сцену? Ворваться в ту дверь не через пять минут, а через пять секунд?
Даже думать об этом стало… не то чтобы страшно. Страх — это живая эмоция. У меня их почти не осталось. Это скорее навязчивая, холодная мысль, которая приходит снова и снова, как хорошо отрепетированный кошмар.
Я знаю ответ. Я знаю его всем телом, каждой зажившей и незажившей костью.
Я бы его убил.
Не задумываясь. Без колебаний. Голыми руками, если бы пришлось. Я бы почувствовал, как хрустят хрящи под пальцами, и в этот миг мир бы обрёл хоть какой-то смысл.
Но потом наступает вторая волна. Трезвая, мёртвая, как этот потолок.
А кому бы я сделал лучше?
Себе? Отправившись в колонию на всю жизнь? Заменив одну тюрьму — внутреннюю — на другую, с решётками?
Ей? Оставив её одну с клеймом и с памятью, которая и так ест её изнутри? Связав навсегда с человеком, который сидит по 109-й статье за убийство?
Ему? Подарив быстрый выход вместо вечного расплачивания совестью, если эта сволочь вообще её имеет?
Я бы обрёк нас обоих. Себя — на срок. Её — на вечное ожидание и позор. «Жена осуждённого». Умная она. Слишком умная. Чтобы связать свою и без того искорёженную жизнь с человеком за решёткой. Она не стала бы ждать. И будет права.
109-я статья. Убийство. Не превышение пределов самообороны, не аффект — хоть я бы, наверное, был в нём. А именно убийство. Чистое, преднамеренное. Таким я видел его в своих мыслях тысячу раз. Таким меня бы и осудили.
Иногда эта мысль — о невозможности даже правильной мести — болит сильнее, чем всё остальное. Потому что она лишает последней иллюзии контроля. Отнимает даже право на ярость. Оставляет только эту чёрную, беззвёздную пустоту, в которой я сейчас лежу, высматриваю трещины в потолке и понимаю, что лучший, самый правильный поступок — это бездействие. А самое страшное наказание — жить с этим знанием.
Error. Конец игры. Всё. Пустота. Чёрный экран.
А потом — снова кино. Вечное кино из обрывков кадров моего личного распятия. «Бог терпел, и нам велел» — чья-то дурацкая поговорка вертелась в голове, бессмысленная и назойливая.
Я докурил третью сигарету, сплюнул окурок в лужу и резко рванулся обратно в ресторан. Ёлочки нет. Долго нет. Может, сумку найти не может в этой толчее? Или на платье шампанское пролила — испугалась, плачет где-нибудь в углу? Ну, на крайняк… есть захотела. Мой проспиртованный мозг готов был поверить даже в эту дурацкую версию — лишь бы не думать о другом.
Зашёл, дверь с грохотом захлопнулась за мной. Тёплый, густой воздух, пропитанный алкоголем, едой и духами, ударил в лицо. Мне навстречу начали «плыть» не менее пьяные одноклассники, их лица расплывались в мареве. Вот один из них, Олейников, утянул меня в тёмный уголок, подальше от музыки. Побазарили о чём-то бестолковом. Я уже почти забыл, зачем пришёл.
— Слыш, а Самойлову не видел? — гадковато, с пьяной ухмылкой спросил Олейников, покручивая на пальцах чётки из чёрных бусин. Группировок в нашем районе уже вроде не было в таком количестве, а этот всё ещё понтовался, как последний пацан с окраины. — Ну, буфера у неё ничё так, — хмыкнул он, подмигивая.
Его слова донеслись до меня сквозь шум, как через вату. Но в мозгу что-то щёлкнуло. «Буфера». Глупая, похабная оценка. Но она вдруг вытеснила все другие мысли. Где она? Почему так долго?
Я не стал ничего отвечать. Просто отшатнулся от него, от его пьяной рожи и этих чёток, которые вдруг показались мне похожими на удавку. И пошёл, вернее, поплыл сквозь толпу, глазами выискивая синее платье, тёмные волосы, хрупкие плечи. С каждым шагом тревога сжимала горло всё туже, вытесняя хмель, заменяя его леденящим, трезвым ужасом, который я знал слишком хорошо. Он был со мной уже семь лет .