Начал рыскать, как умалишенный. Заглянул везде — в дамскую, под столы, за барную стойку. У ведущего спросил, тот только плечами пожал, но барменша, вытирая бокал, мотнула головой в сторону коридора: «Девчонка в синем в подсобку прошла… С колготками, кажется, беда».
Я почапал туда. Подошёл к дубовой двери. Постучал. Ну, не в таких мы отношениях, чтобы врываться без стука, даже если очень хочется. Ответа не было. Прислушался. Из-за двери — скулёж. Приглушённый, жалобный. Ревет, наверное. Странно… Никогда за Леной не замечал, чтобы она по пустякам подушку солила.
— Эй, ты в порядке? Я могу войти? — спросил я, и голос мой прозвучал странно, плывущим. Голова закружилась. Я опёрся о косяк. Да… Бухать мне нельзя. Чёрт. Сейчас ещё любимая девушка расстроится.
Секундная заминка. Тишина. И вдруг — громкий, режущий слух крик, смешанный со стоном. Надрывный, пронзительный, полный такой боли и ужаса, что кровь в жилах застыла.
— Помогите!
Я не думал. Не раздумывал. Просто навалился всем телом на ручку.
Начал выбивать плечом. Ломать. Ногами бил по замку, руками рвал обивку, ногтями впивался в дерево, пока под ними не проступила кровь. Дверь глухо поддавалась и снова пружинила. В голове гудело одно: Что там, блядь, происходит? Какой урод решил лишить себя жизни?
Только это — осознание её боли, её ужаса — держало меня на плаву, не давало свалиться в беспамятство. Я кричал её имя, но в ушах стоял лишь собственный хрип и глухой стук собственного тела о дверь.
Люди стали собираться. Шоу, блядь, показываю. Собрался полный зал зрителей. Работники, официанты, какие-то мужики — начали меня оттаскивать, хватать за руки, за плечи. Я вырывался, слепой от ярости. Тут и родители подтянулись. Мать моя, в слезах, пыталась обнять, а отец, молча, с каменным лицом, взял меня за шкирку и оттащил от двери, как щенка.
Я брыкался. Рычал. Чуть не кусался. Ну куда уж мне против силы и хватки отца-ментюги? Он скрутил меня в «бараний рог» одним привычным движением, придавив к липкому от пролитого пива полу.
— Успокойся! С ума сошел?! — рявкнул он мне прямо в ухо, но его голос доносился как будто из-под воды.
Я сидел на полу, скрученный, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Дышал, как загнанный зверь. А перед глазами — всё заволокло красной, густой пеленой. Сквозь неё я видел только эту чёрную, неподатливую дверь. И слышал — уже, наверное, только в своей голове — её последний, сорванный крик.
— Убью… — шипел я, захлёбываясь собственной яростью и беспомощностью. — Убью…
Отец лишь сильнее вдавил моё плечо в пол, а я, не в силах пошевелиться, продолжал смотреть на дверь. И этот взгляд, казалось, должен был испепелить дерево, расплавить замок. Но дверь молчала.
Барменша судорожно скрипела ключами в замке. Каждый щелчок отдавался в висках ледяной иглой. Мужики навалились на дверь плечом — один, второй раз. Дерево затрещало.
И мир рухнул.
Не со звуком, а с оглушительной тишиной. Я оглох от внутреннего треска — того самого, короткого счастья, что рассыпалось в прах у меня на глазах. Всё. Вот теперь точно всё.
Из распахнувшейся комнаты выпорхнул Александр. Он поправлял ремень, одной рукой застёгивая брюки в районе паха. Взгляд его был мутным, но наглым. Он обвёл всех собравшихся тяжёлым, хмурым взглядом.
— Че вылупились? Никогда не слышали, как люди сношаются? — бросил он грубо, отплёвываясь.
Отец разжал хватку. Я, как пружина, вскочил. Время замедлилось. Я видел каждую деталь: каплю пота на виске ублюдка, расстёгнутую пуговицу на его рубашке, самоуверенную кривую усмешку.
Я замахнулся. Не кулаком — всем телом, всей накопленной за секунды яростью, отчаянием и предательством. Со всей дури вмазал ему в челюсть.
Хруст. Глухой, сочный. Кровь брызнула с его разбитой губы на белоснежную, только что выглаженную рубашку, расплываясь уродливым тюльпаном.
— Что ты с ней сделал!? — заорал я, и голос сорвался в нечеловеческий рёв. Я набросился на него, молотя, как отбивший от цепи комбайн, не думая о приёмах, только о том, чтобы стереть эту морду с лица земли.
Он, охнув, отлетел к стене, но мгновенно перегруппировался. В его глазах мелькнуло нечто знакомое — холодный расчёт.
— Отвали, дурак! Она сама! — хрипел он, ставая блоки, парируя удары уже не как пьяный брат, а как обученный боец. Каждый его блок был точным, экономным. Он не нападал. Он защищался. И в этой профессиональной защите было что-то в тысячу раз более мерзкое, чем в самой атаке.