Я наконец спрыгнула на асфальт и начала отряхиваться. Сверху хлопнуло окно — Катя, спасибо ей, закрыла. Повезло, что сумка полетела со мной.
— В тебе забота проснулась? — язвительно бросила я, поднимая глаза к пустому теперь окну. Потом повернулась к своему врагу номер один и заметила в его чёрных, всегда насмешливых глазах что-то новое — беспокойство.
— Ты... хм... выпятиться хотела? — спросил он, и в его голосе прозвучала неподдельная тревога. Парень бросил окурок на землю и затоптал его.
Хорошо, мысли о суициде меня, как и многих в наше время, посещали. Но я бы никогда не стала очернять честь Академии таким позором.
— Совсем придурок? Нет, конечно! — пискнула я, потирая озябшие руки.
— Слушай... Он того не стоит... — Артём начал мяться и расстегнул свою чёрную дутому куртку.
Я неосознанно сделала шаг назад. А он — два вперёд. Так эта каменная глыба снова оказалась передо мной, заслонив свет. От злости я толкнула его в грудь.
— Ты должен был это говорить шесть лет назад! — выкрикнула я, и горячие, предательские слёзы хлынули из глаз, смывая весь гнев и оставляя только боль.
Артём не двинулся с места. Молча стянул куртку и накинул её мне на плечи. Тяжёлая, тёплая, пропахшая его табаком и чем-то ещё, знакомым до мурашек.
— Давай поговорим... Я знаю, что уже поздно, но всё же... — затараторил он, беря меня под локоть.
Я дёрнулась, как от прикосновения чумного.
— Вот именно... Поздно, — с горечью прошептала я, отстраняясь. — Я тебя не виню.
Это было всё, что я смогла из себя вытолкнуть, прежде чем мои нервы окончательно проиграли войну воспоминаниям.
Я закрыла лицо ладонями. Слёзы, горячие и солёные, текли сквозь пальцы, смешиваясь с холодными снежинками. Всё тело сковывала мелкая дрожь — не столько от холода, сколько от этой нахлынувшей волны. Я закусила губу до боли, стараясь загнать обратно всхлипы, превратить их в беззвучные спазмы где-то глубоко внутри.
Нельзя отмотать плёнку назад. Нельзя. Слова, как заклинание, бились в висках. Что случилось — того не миновать. Факт. Приговор. Железный и неоспоримый.
Я стояла, прижав мокрые ладони к лицу, и в этой темноте под собственными руками рождалась одна-единственная, кристально ясная мысль. Я благодарна. Благодарна до слёз, до дрожи, до сведённых челюстей. Не Богу, не судьбе — просто слепой случайности. За то, что тогда выжила. За то, что смогла вырваться. Ускользнуть из лап того монстра, чьё дыхание до сих пор иногда чувствую на затылке во сне.
И сейчас этот монстр стоял передо мной в облике знакомого парня, в накинутой на плечи его куртке. И от этого мир раскалывался на «до» и «после», а ног
и вростали в промёрзший асфальт.
Наше маленькое начало
POV: Артём
Наша история началась, когда в СССР вовсю командовала перестройка. Мой отец, кадровый офицер, получил квартиру на Большой Академической. Батя унаследовал её от моей покойной бабушки, которую я к своим четырём годам в глаза не видел. На дворе был 1988-й. Всем казалось, что свобода вот-вот наступит. Люди начали потихоньку говорить то, о чём раньше и думать боялись.
Июль выдался жарким. Я, как и все мальчишки, играл игрушками, которые батя выстругивал из цельной древесины, бил крапиву палкой, драл штаны, катал и наполнял песок в свой первый самосвал. Сейчас это время кажется мне лучшим в жизни. До восемнадцати лет.
Как сейчас помню тот день...
Солнце пекло немилосердно. Мать затеяла генеральную уборку и выставила меня на улицу с моим самосвалом. Тогда взрослые не слишком задумывались о детской безопасности — у них своих дел хватало. На мне были дурацкие подтяжки поверх льняных шорт и рубашки, которые сшила мама. Хоть отец и зарабатывал по меркам того времени хорошо, мать обшивала всю семью сама — по привычке, для экономии и от любви к шитью. Белая панамка почти закрывала мне глаза, пока я в песочнице загружал в кузов игрушечные брёвнышки.
— Жууу-жууу! — пытался я изобразить рёв мотора.
Я так размахнулся лопаткой, что песок взметнулся облаком и попал мне прямо в лицо. По глазам заструилась мгновенная, режущая боль. Отец говорил: «Плачут только бабы». Я следовал его завету и стоически терпел, лишь бешено моргая, будто пытаясь взлететь. Сквозь слёзную пелену я взглянул на ослепительное солнце и обомлел.
Его свет перегородила фигурка невероятной, какой-то кукольной красоты.
На девочке была точно такая же белая панамка, из-под которой выбивались две тонкие косички цвета горького шоколада — того самого, что доставался только по большим праздникам. Но больше всего поразили глаза. Огромные, на всё лицо, цвета морской волны у самого берега — смесь бирюзы, тёмной синевы и солнечных бликов. Я таких глаз отроду не видывал. Курносый, вздёрнутый носик, улыбка, в которой поблёскивали два только что прорезавшихся зуба. Ярко-красный сарафанчик и разодранные в кровь коленки.