Из агонии меня выволок нестройный, приглушённый хор голосов, прорвавшийся сквозь гул в ушах. Не крики — шипение. Женское, злое, отточенное.
— Шлюха!
Слово упало, как осколок стекла.
— Ну я же говорила… вся в мать. Тихая вода берега крушит.
Голос матери моего одноклассника. Всегда такая сладкая за чаем.
— Сама виновата! Зачем одна по чуланам шляется? Наверняка сама его заманила…
Ещё один голос, молодой, завистливый.
Каждое слово — как удар хлыстом. Ещё и ещё. Десятки оскорблений, шёпот осуждения, разочарованные возгласы. Они не кричали. Они обсуждали. Смаковали. Выносили приговор прямо здесь, в прокуренном коридоре.
Я отпустил брата. Мои пальцы разжались сами собой. Вся ярость, всё адреналиновое безумие вытекло из меня, оставив ледяную, тошнотворную пустоту. Я медленно повернул голову к двери подсобки.
Она была приоткрыта. Всего на сантиметр. Но этого хватило, чтобы увидеть. Увидеть её. Она сидела на том же диване, поджав ноги, обхватив себя руками. Платье цвета морской волны было смято. Волосы спадали на лицо. И она смотрела прямо перед собой сквозь эту щель. Её глаза были огромными, сухими и абсолютно пустыми. В них не было ни слёз, ни страха, ни стыда. Только эта всепоглощающая пустота, в которую уходило всё — и боль, и ужас, и сам свет.
Дверь с лёгким щелчком захлопнулась, будто по сигналу. Она сама её прикрыла. Закрылась от всех нас. Оставив за собой не тишину, а ледяной, беспросветный шлейф. Шлейф конца.
В коридоре воцарилась гнетущая пауза. Даже злобный шёпот стих. Все замерли, осознав, что были не просто свидетелями, а соучастниками. Что только что добили того, кого уже и так разбили.
А я стоял, с окровавленными костяшками, смотря на эту чёрную деревянную дверь. И понимал, что та дверь, что только что захлопнулась, — это не дверь в подсобку. Это дверь в неё саму. И она только что навсегда захлопнулась и для меня.
Давка закончилась. Все разошлись — кто с виноватым видом, кто с брезгливой усмешкой. Отец уволок старшего в неизвестном направлении, и в опустевшем коридоре стало тихо. Слишком тихо.
А дышать — тяжелее. Как будто мне в грудь воткнули раскалённый дротик и оставили там. Он прожигал всё насквозь, плавил ребра, внутренности, душу. Боль была неострой, а тлеющей, невыносимой.
И я понял, что сделал. Не только он. Я сам. Я не защитил её. Потом я кричал, дрался на виду у всех, сделал из её кошмара публичное шоу. А потом слушал, как её поливают грязью. Я не загородил её собой. Я… вонзил ей в спину свой собственный нож. Раскурочил и без того разбитое доверие вдребезги.
Я тихо толкнул дверь. Свет не горел. Я щёлкнул выключателем.
Комнату озарил яркий, больной, жёлтый свет. Он выхватил из полумрака пыльные стены, ящики, и её.
Она сидела в том же положении, прижавшись в угол дивана. Колени подтянуты к подбородку, руки сцепились на затылке, пальцы впились в волосы. Она бессознательно раскачивалась вперёд-назад, лёгкий, монотонный ритм. Глаза были широко открыты и смотрели в одну точку на грязном линолеуме, но, кажется, ничего не видели. Она даже не зажмурилась от резкого света.
Диван скрипнул под моим весом, когда я опустился рядом. Она не отреагировала. Ни вздрагиванием, ни взглядом. Будто я был частью этого уродливого пейзажа — таким же безмолвным и бесполезным, как пыльный диван или потухшая лампочка.
Я сидел рядом, а пропасть между нами была шире, чем эта комната, чем весь этот проклятый город. И я не знал, есть ли хоть один мост через неё. И есть ли у меня право искать его.
– Ты считаешь так же? – внезапно спросила Лена. Голос был плоским, бесцветным, как сталь. Она не смотрела на меня, её взгляд был прикован к трещине в линолеуме.
Истерики больше не было. Не было ничего. Ни следа боли, ни гнева, ни страха. Абсолютная, леденящая пустота.
– Мне важно это знать, – чуть тише добавила она, словно констатируя погоду.
– Как? – выдохнул я, всё ещё барахтаясь в собственном оцепенении, в хаосе стыда и беспомощности.
– Как все, – она лишь чуть пожала плечами, и это маленькое движение было страшнее любой истерики.
Я не смог ничего ответить. Во рту пересохло, а слова, которые вертелись в голове – «нет», «никогда», «прости» – казались такими фальшивыми и ненужными, такими человеческими, что застревали комом в горле. Я просто сидел. Трус. Я знал.
– Вот именно… – прошептала она тем же похоронным, безжизненным тоном. В нём не было упрёка. Была лишь окончательная, бесповоротная констатация факта.
Её предали. Все. И предал – я. Не словом, а молчанием. Не действием, а бездействием. Той самой секундой, когда я слушал этот злобный шёпот и не закричал, чтобы они все замолчали.