Выбрать главу

Она медленно поднялась с дивана. Платье было мятым, колготки сползли. Она не поправила ни то, ни другое. Прошла мимо меня, не глядя, будто я был пустым местом, частью той самой безликой мебели. И вышла из комнаты. Оставив меня одного под ярким, жёлтым, тошнотворным светом, который теперь освещал только пустоту.

Народная мудрость гласит: дорога в ад выложена благими намерениями.

Чушь.

Дорога в ад выложена тишиной. Равнодушием. Стоном за закрытой дверью и собственным застывшим в ужасе бездействием. Ад — это звук щелчка замка в её двери. Не когда тебя выгоняют, а когда ты стоишь снаружи и понимаешь, что она не откроет. Уже никогда.

Последующие дни прошли, как в анабиозе. Брата задержали. Я ходил на допросы, что-то говорил следователям, они что-то писали. Я ел без вкуса. Спал, если это можно было назвать сном, и просыпался от собственного крика, в холодном поту. Встал под душ, и вода не могла смыть этого ощущения — будто я навсегда испачкан той комнатой, тем светом, её пустым взглядом.

И одно оставалось неизменным, ритуалом безумия: я, как цепной пёс, каждый день приходил и сидел на корточках у её двери. Не звонил. Просто сидел, прислонившись лбом к холодному дереву.

Дверь открывалась. Иногда это был её отец. Его лицо, искажённое ненавистью и стыдом. Он орал, что я всё испортил, что теперь её репутация, а значит и будущее, уничтожены, что из-за меня её «замуж никто не возьмёт». Его слова били точно в цель, подтверждая самый страшный кошмар: я стал частью её разрушения.

Иногда выходила мать. Глаза красные, голос тихий, усталый. Она пыталась мягче, но с тем же непоколебимым итогом, послать меня «в долгое пешее путешествие». «Оставь её, Артём. Ей и так тяжело. Ты только напоминаешь».

А потом… потом пришло известие. Лена забрала заявление. Видимо, под давлением. Под шёпот «сама виновата», под вопли о чести семьи, под этот гнилой, удушливый «порядок вещей». Дело замяли. Брат вышел. Внешне всё вернулось в спокойное, болотное русло. Соседи перестали перешёптываться. Улица забыла.

Но не мы.

Мир разделился на «до» и «после».

«До» — это запах её духов, её смех, набережная, звёзды, книга 1915 года в синем переплёте. Это когда она была моей вселенной.

«После» — это тишина. Это пустота в её глазах. Это моя собственная тень у её двери. Это понимание, что я был там, всего в нескольких шагах, и не спас. Что я слушал, как её топят, и не смог стать стеной. Что я тоже её предал. Не телом, а духом.

И это жуткое «после» по сей день колышет меня на волнах тошноты и бессильной ярости каждый раз, когда я закрываю глаза. Оно стало воздухом, которым я дышу. Вечным наказанием за ту одну, роковую минуту, когда я просто… стучал в дверь.

Я резко раскрыл глаза. Уже было утро. Серый, бесцветный свет пробивался сквозь шторы.

Я так и не поспал. Ну и что. Не такие метели в ебало летели. Не такие ночи приходилось просиживать в засаде или выгребать из говна тех, кто в него полез.

Не стал дожидаться будильника — его писк стал бы последней каплей. Поплёлся на кухню, двигаясь на автомате, словно робот с разряженной батареей. Сварил крепкий, горький кофе, достал из шкафа заветренную пачку баранок.

Потянуло к окну. Уселся на холодный подоконник, прижавшись лбом к стеклу. Снаружи медленно размывалась ночь. Луна, бледная и беспомощная, как разбитая тарелка, постепенно уступала место грязно-серому рассвету. Я бездумно следил за её уходом, потягивая обжигающий кофе, не чувствуя ни его вкуса, ни тепла.

В голове стоял гул — не мыслей, а их отсутствия. Та самая знакомая, тяжёлая пустота, которая накатывала после особенно ясных вспышек боли. Она была почти успокаивающей. Проще, когда ничего не чувствуешь. Проще, когда мир снова становится плоским и беззвучным, как этот утренний город за стеклом.

Но где-то глубоко, под слоем этого онемения, тикала та самая, невыносимая мысль. Мысль о ней. О том, что её «после» началось тогда. А моё — продолжается до сих пор. И, кажется, никогда не закончится.

Глянул на часы. Пять утра. Ну и ладно. На смену всё равно только к восьми. Допил кофе, заел баранкой. Черствые, пиздец. Чуть зубы не оставил в этом бублике-кирпиче. Придётся что-то поварить нормальное, а то желудок взбунтуется.

Поставил пустую кружку в раковину, где уже росла своя мелкая жизнь. Поплёлся в ванную. Включил воду, подождал, пока сойдёт ржавая. Стал под струю.

— Мать твою! — вырвалось хриплым криком, когда ледяная вода ударила по плечам и спине. Сердце на секунду схватилось и замерло. Мурашки побежали гусиной кожей, копчик пронзила острая, леденящая боль. Спасибо, ЖЭК, блядь, предупредили. Совсем охуели.