Я работаю в коллективе. Среди вечно потных, вонючих мужиков ещё как-то существуют негласные нормы приличия. И вонять псиной с утра — не в их числе. Сцепив зубы, чтобы не выть, я быстро намылился и сполоснулся под этим ледяным водопадом, каждую секунду чувствуя, как тело деревенеет от холода.
Выпрыгнул, накинул на себя мохровое полотенце — оно хоть немного согрело. И трусцой, ёжась и стуча зубами, побежал обратно в комнату, под холодное, но хоть сухое одеяло. Греться. Хотя отогреться внутри уже, кажется, было невозможно.
---
Моя утренняя «пробежка» от ванной и невольный вопль не были одобрены жильцами сверху. Снизу, из квартиры вечно недовольного пенсионера, начали методично, с интервалом в три секунды, стучать по батарее. Тук. Тук. Тук.
Ну заебись. Идеальный фон для моего утра.
Я зарылся ухом в подушку, стараясь заглушить этот монотонный, назойливый стук. Будто кто-то пытался морзянкой выстучать все грехи моей кукухи. А она, кукуха, внутри уже вовсю свистела, как перегретая фляга в пустыне. Обычно такие приступы тоски и раздражения я глушил просто — находил какую-нибудь симпатичную, необременительную девчонку и ставил её раком до тех пор, пока мозг не отключался и не забывал, кто я такой и где нахожусь.
Но сейчас я с горечью понимал — не поможет. От этой пустоты не сбежишь в чужом тепле. Только глубже в неё провалишься. Значит, скоро снова визит к психиатру и увеличение дозы этих чёртовых деприсантов, от которых мир становится ещё более ватным и беззвучным.
— Да заебали вы все… — простонал я в подушку, прижимая её к лицу.
А ведь чего молчу? Хули я тихонько страдаю, когда сосед сверху , этот моряк дальнего плавания, раз в полгода возвращается домой? А у него там начинается настоящее шоу — с криками, топотом, хлопаньем дверей и откровенными звуками из спальни, которые не спутать ни с чем. А ещё через девять месяцев — топот маленьких слонят. И никто по батареям не стучит. А я один раз холодной водой обольюсь — весь дом на ушах.
Справедливость, блядь. Хреновая она.
---
Отогрев бубенцы до терпимого состояния, я жёстко взлохматил свою гриву — волосы уже отросли так, что пора бы навести марафет. Да и вообще сделать себе полное техобслуживание: бородища, будто у йети, блядь, уже в суп лезет. Чувствую себя этаким волосатым гомункулом.
Надел боксёрки, сверху — сразу шорты. Опытным путём выяснил: если надеть что-то из формы даже на минуту, обязательно посажу пятно — то кофе пролью, то мазну об дверной косяк. Вышвырнулся из комнаты в коридор.
Вроде стало потихоньку рассветать. Серая, унылая муть за окном. Ебаный февраль. Хотел щёлкнуть выключателем в коридоре — а хуй там плавал. Лампочка перегорела. Пришлось в чулане нащупать старый фонарик-жучок, поставил его на микроволновку. Он отбрасывал на стену жутковатое, пляшущее пятно света.
Вот хреново жить отдельно от родителей. Особенно когда готовить не любишь, а умеешь только базовые пятнадцать блюд, и то если сильно припрет. А у мамы… у мамы всегда пахло так, что слюнки текли. И борщ — настолько густой, что ложка в нём стоит, как памятник. И котлеты по-киевски, с тем самым тающим маслом внутри. И соленья хрустящие, из своей банки…
Так размечтался, что аж слюной начал захлёбываться. Фонарик жалко мигал на микроволновке, освещая грязную кружку в раковине. А я стоял посреди полутьмы, в одних шортах, и глотал этот комок тоски по чему-то простому, тёплому и безвозвратно утраченному. Как будто тот борщ был не просто едой, а последним островком нормальной жизни, который давно уплыл за горизонт.
Ладно, харэ раскисать. Как говаривал мой психиатр: «Хочешь быть счастливым — будь им». Чёткая такая, американская формула. Я натянул на физиономию сносную, нейтральную улыбку. В отражении на тёмном экране телевизора проверил — ну, вроде не похож на сбежавшего из дурдома.
Разобрал с холодильника продукты: яйца, перец, помидор, кусок копчёной колбасы, хлеб. Овощи и яйца помыл под струё́й — хрен знает, зачем яйца мыть, но мать всегда заставляла. Привычка.
Я мог приготовить все вариации варёных и жареных яиц, но обычно останавливался на чём-то среднем между глазуньей и скремблом. Туда можно запихнуть что угодно — и будет сносно. Нарезал всё ровными кубиками, как учили на курсах выживания: эстетика успокаивает. Закинул на раскалённую сковороду сначала лук с колбасой, потом остальное, вбил яйца. Посолил, поперчил, накрыл крышкой.
Пока завтрак томился, быстро сгонял в комнату. Достал из шкафа две пары формы — повседневную учебную и тактическую, «боевую». Заправил брюки, достал гладильную доску. Процесс глажки всегда действовал медитативно: чёткие движения, пар, запах горячего хлопка. Сначала учебная — чтобы в академии не придрались. Потом тактическая — та, в которой работал. Каждую стрелку вывел безупречно, погоны разгладил. Ритуал. Попытка привести в порядок хоть что-то в этом мире, начиная с ткани.