Через две минуты вернулся на кухню, перемешал яичную мешанину на сковороде, выключил газ. Оставил под крышкой «отдыхать» — так вкуснее, опять же, мать говорила.
Стоял посреди кухни, вдыхая запах жареного лука и горячего утюга. «Хочешь быть счастливым — будь им». Повторил про себя, глядя на ровные стрелки на брюках, висящих на дверце шкафа. Не сработало. Но хоть завтрак будет горячим, а форма — выглаженной. В этом был какой-то мелкий, зыбкий, но всё же порядок.
Пока кофе в турке варилось, сходил в ванную: почистил зубы, вымылся, выбрился. Патлы рассчесал. Попытался уложить их в подобие укладки, но, посмотрев в зеркало, понял — выгляжу как пидераст. Снова взлохматил. Сойдет.
Условия шипения донеслись с кухни. Ну конечно, кофе вытекло. Выругался про себя, снял турку, налил остатки в чашку. Поставил на стол сковородку, хлеб с маслом и даже отыскал в закромах пару заветренных барбарисок. Пожрал.
Теперь самое ненавистное — вымыть кухню после боевых действий. Сполоснул посуду, протер столешницу, убрал крошки. Глянул на часы — половина седьмого. Всё, пора.
Собрал шмотки. Надел чёрные джинсы и тёмную водолазку — то, что не нужно гладить. Залез в адидас самбы, взял ключи, потрогал карман — бумажник на месте. Завалился в машину, хлопнул дверью. Движок завёлся с первого раза, выдохнул — хоть что-то сегодня идёт как надо.
Доехав до базы, глянул расписание лекций. Смена заканчивалась в восемь, а завтра у меня четыре пары. Пиздец. Физру прогуливать нельзя — у меня уже ноль посещений. Уголовку — тут как посмотреть. Строевую — хоть сдохни, но прийти надо. Ну и законодательное право можно пропустить, один хер там всё известно.
Вышвырнулся из машины и побрёл в здание. «Здоров», — бросил не глядя в сторону ночной смены, проходя мимо вахты. Потянуло в раздевалку.
Ну, все наши уже здесь. Кто переодевался, кто базарил о вчерашнем, кто просто в стенку тупил. Прошёл к своему шкафчику, стянул куртку, а следом и водолазку. Начал расстёгивать ремень на джинсах и почувствовал на себе ворох заинтересованных взглядов.
Повернулся. Три здоровых мужика — Березин, Котов и Седых — пялились на меня с непонятными ухмылками. Может, мыло не смыл? Или ещё что?
— Чего? — грубо толкнул головой в сторону Березина.
— Малой, а ты на корпоративе выступать будешь? — сморозил Березин, едва сдерживая хиханьки.
Я даже не врубился.
— С хуя ли? — начал натягивать тактическую рубашку и стал зашнуровывать берцы.
— Дедом Морозом! — заржал Котов, показывая пальцем в мою сторону.
— А ты Снегуркой? — ухмыльнулся я, уже догадываясь.
Только сейчас сообразил, про что они пиздят. Первая моя татуха, свежая ещё. Хвоя, на которой висят две шишки. Просто и символично. Прямо под сердцем набил. Ну, только со стороны спины.
Ведь именно туда я вставил нож. Не ей. Себе.
Жених приехал
POV: Елена
После смены, в идеальном мире, нужно залезть под струю горячей воды и смыть с кожи этот липкий налёт — не крови (её почти не было видно), а самого её запаха. Сладковатого, тяжелого, запаха неживого. А потом рухнуть в постель и проспать лет десять, без сновидений.
Но мечты — для дурочек. Реальность — это кухня, залитая желтым светом люстры-«модерн», и гора грязной посуды после очередного мужского сборища. Мою тарелки, покрытые застывшим жиром и окурками, тонущие в мутной, холодной воде. Слышу за спиной хриплый смех и звон рюмок.
Я бы, может, и не осуждала. Если бы они сидели за воровство или взятки. Может, даже поняла бы — у каждого своя война. Убийство в состоянии аффекта, распространение дури от безысходности… Всё это было бы хоть как-то уложимо в голове.
Но черт возьми. За кухонным столом, за моей спиной, сидят три человека. Нет, не человека. Три ходячих приговора. Двое — убийцы. Один — насильник. Все «бывшие», но «бывшими» они не стали. Это навсегда.
Отец в центре, как паук. А вокруг — его кореши-сидельцы. Мужики, обколотые татухами с шеи до запястий, а некоторые, я уверена, и под брюками — та же история. Я знаю не все обозначения, но базовый тюремный лексикон уловила. Пауки на плечах, кошки, церковные купола, кинжалы в каплях крови… Каждый рисунок — не украшение. Это служебная записка, кричащая о том, кто он, что сделал и какую роль играл за стеной.
Один, тот, что помельче, с колючими глазами-щелочками, — «петух». Это видно по тому, как другие на него смотрят, как он сам съёживается. Двое других — «мужики», причём явно с положением. Их татуировки — чёткие, дорогие, наколотые мастером, а не гвоздём в камере. И сюжеты… Нет, это не «несправедливо осуждённые». Это те, кого я, по долгу службы, должна была бы посадить. А мой отец наливает им водку и закусывает маринованными огурцами из банки, которую я сама закрывала.