Выбрать главу

Я вытираю блюдо, и моё отражение в стеклянном шкафу кажется мне чужим — бледным, с тёмными кругами под глазами. Я смотрю на этих троих, мою их посуду, и внутри не кипит ярость. Там тихо. Пусто. Лишь холодный, профессиональный расчёт, как при осмотре места преступления: вот субъект А, статья 105, часть вторая. Субъект Б, та же статья, отягчающие обстоятельства. Субъект В, статья 131, рецидив.

И самое мерзкое — я чувствую не страх. А брезгливость. Как к насекомым, которых принесло в дом дождём. И к себе — за то, что я здесь, в этом доме, вытираю их рюмки. Мой отец собрал в своей квартире маленький музей самого отвратительного, что есть в человеческой природе. И я — смотритель этого музея.

Субъект В. Владимир, как я поняла из разговора за столом, пользовался в их кругу «уважением». За что? За последовательность в животном поведении? Нет, животные не заслуживают такого сравнения — они руководствуются инстинктами, а не расчётливой жестокостью.

Статья 131. Групповое изнасилование. От звонка до звонка — от 10 до 20 лет. Он был мужиком огромным, грузным. С пивным пузом, нависающим так, что колен не видно. Лысина, блестящая под люстрой. И глаза — маленькие, серенькие, блеклые, как пуговицы на старом пальто. Свиные глаза. Они ничего не отражали — ни ума, ни даже злобы. Пустота.

И эти глаза остановились на мне. Мне стало физически дурно. Я отвернулась, делая вид, что поправляю воротник рабочей водолазки. Даже переодеться в домашнее не успела — папаша сразу загнал на каторгу. «Живешь в моем доме — будь добра работать».

А ведь это я работаю. Как проклятая. Именно благодаря мне, моей зарплате следователя, в этом доме есть хлеб, оплачена коммуналка и стоит водка на столе. Этот тунеядец, мой отец, уволился из охраны ещё года два назад, как только у меня началась практика и появились первые деньги. Обнаружил в себе призвание — быть домочадцем и содержателем салона для отбросов.

Я домыла последнюю тарелку, поставила её в шкаф с глухим лязгом. Вытерла руки, уже мысленно переносилась в свою комнату, за ту дверь, что казалась хоть каким-то щитом. Но батя, не отрываясь от рюмки, изрёк хрипло, будто объявляя тост:

— Вован, знакомься. Дочь моя — Елена.

Я замерла. Сердце на секунду провалилось куда-то в пятки, а потом ударило с такой силой, что в висках застучало.

Чего, блядь? Вот этого точно не хватало. Не хватало, чтобы этот урод знал моё имя и видел мое лицо вблизи.

Старый, забытый детский страх — липкий, холодный — накрыл с головой, будто погрузил в ледяной и вонючий чан. На миг я снова стала той маленькой, беспомощной девочкой, задыхающейся от ужаса. Он обжигал кожу, выедал глаза, швырял о sharpкие камни беспамятства.

Но я вынырнула. Не потому что стало легче. А потому что осознала: я уже не та девочка. Я почти офицер. Я — младший следователь. У меня есть знания, служебное удостоверение и закон. И если этот мудило сейчас тронется с места — я не закричу. Я придумаю, как его уложить на лопатки. А потом составлю бумаги, которые отправят его обратно в камеру. Уже навсегда.

— Приятно познакомиться, — пробасил мужик, и его огромная, волосатая, в жёлтых мозолях и бородавках лапа потянулась ко мне.

Он улыбнулся. Улыбка обнажила ряд неровных, ярко-жёлтых зубов. Меня аж перекосило от этого зрелища и от запаха — дешёвого табака, перегара и чего-то затхлого.

Я не подала своей руки. Просто сдержанно, едва заметно кивнула, глядя ему не в глаза, а куда-то в область переносицы. Всё внутри, на уровне древних инстинктов, кричало об угрозе. Но снаружи я была просто холодной, уставшей девушкой, которую оторвали от дел. Пусть так и думает. Пусть недооценивает. Это даже полезно.

А отец всё не затихал. Он ещё не дошёл до той стадии своего опьянения, когда отключается сознание и на всё — пофиг. У меня такой здоровый пофигизм развился с детства, как мне раньше казалось. Сейчас я понимала — это был не пофигизм. Это был способ не сойти с ума.

— Ой, Вован, дочка у меня — ягодка, — завёл он свою шарманку, и голос его стал слащавым, торгашеским. — Чистая, невинная… Ну, ты глянь. Жопа, сиськи — всё, где надо. Вроде не дура, институт почти закончила. Работает вон, — он мотнул головой в мою сторону, как будто показывал лошадь на ярмарке.