В горле встал ком, горячий и колючий. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки — не от страха, а от омерзения. Руки сами сжались в кулаки, ногти впились в ладони.
— Ты бы взял под своё крыло… — продолжал он, и в его словах сквозила какая-то извращённая «забота». — Она всё в девках ходит, «работа-работа»…
«Родственничек», тот самый с колючими глазками, дерябнул кулаком по столу, заставив звенеть рюмки.
— Нахер бабе работа?! — рявкнул он хрипло. — Её дело — детей рожать, да мужика ублажать! Правильно говорю, Володь?
Володь, тот самый с пуговичными глазками, медленно кивнул, не отрывая от меня взгляда. Его глаза, пустые и блеклые, вдруг стали цепкими, изучающими. Он оценивал. Взвешивал. Как товар.
В этот момент я поняла, что отец не просто хвастается. Он предлагает. Он выставляет меня на смотр. Возможно, уже договорился о чём-то. И эти трое — не просто собутыльники. Это — потенциальные «кандидаты». Или уже что-то большее.
Владимир охотно кивнул и медленно, как бульдозер, развернулся ко мне всем корпусом. Его глаза — эти маленькие, свиные пуговки — взяли меня на прицел. В них не было ни пьяного веселья, ни даже похоти. Была холодная, методичная оценка. Охотничий азарт. Ой, не к добру, — пронеслось где-то на задворках сознания, но тут же было задавлено профессиональным холодком. Я-то отлично знаю психологию таких. Это не импульс. Это намерение.
— Ну чё, пойдёшь ко мне? — он растянул свои грязные лапы в жесте, который должен был, видимо, выглядеть как объятие, а после омерзительно, влажно пошлёпал себя по коленке.
Меня реально затошнило. Слюна во рту стала вязкой и горькой.
— Да не ломайся ты, — продолжил он, и в его голосе появилась слащавая, сиропная нота, от которой стало ещё хуже. — Дядя Вова не обидит, а приласкает.
Я поняла. Поняла мгновенно и со всей ясностью. Если сейчас не отобьюсь — не дам жёсткий, недвусмысленный отпор, который он запомнит, — он воспримет это как слабость. Как согласие. И тогда он не остановится. Найдёт. Подождёт. И крышку моего гроба заколотят именно такие, как он.
Я не отступила. Не опустила глаз. Я медленно, с подчёркнутой холодностью, скрестила руки на груди — жест барьера, защиты. И отвела взгляд не в пол, а в сторону, демонстративно разрывая этот «прицельный» контакт. Голос, когда я заговорила, прозвучал не так, как я ожидала: не дрожащим, а низким, чётким, металлическим. Таким, каким я задаю вопросы на допросе.
— У меня жених есть.
Я выстрелила эту фразу громко, отчеканивая каждый слог. Не для него. Для отца. Для всех, кто сидит за этим столом. Чтобы запомнили. Чтобы это стало публичным фактом.
Тишина воцарилась ненадолго. Её разорвал резкий, оглушительный хлопок. Батя встал так резко, что стул с грохотом отлетел назад, и ударил всей мощью своей здоровенной ладони по столу. Рюмки взметнулись в воздух, звонко звякнув, и приземлились на несколько сантиметров дальше, расплескав водку.
— Какой ещё жених?! — проревел он, и его лицо, багровое от водки и злости, стало чужим, звериным. — Ты чё, беременна поди от него? — вытолкнул он грубо, сквозь сжатые зубы.
Я аж вся сжалась инстинктивно, плечи поднялись к ушам, как будто готовясь принять удар. Старая, детская реакция, которую, казалось, уже искоренила. Но нет — она жива. От этого стало ещё горше.
Но следующая мысль была уже не детской. Она была острой и холодной.
— А даже если и так, — произнесла я, и мой голос прозвучал удивительно ровно на фоне его рёва. Я медленно подняла на него взгляд. — Тебе какая разница? Не переживай — скоро слезу с твоей шеи.
Я усмехнулась. Это была плоская, беззвучная усмешка, в которой не было ни капли веселья. Только ледяное обещание. И, не дожидаясь ответа, развернулась и вышла из кухни. Не побежала — вышла. Чётким, размеренным шагом, чувствуя, как три пары глаз впиваются мне в спину. И ещё одну пару — отцовскую, полную немой, бешеной ярости.
Дверь в мою комнату закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Я прислонилась к ней спиной, чувствуя, как дрожь, сдерживаемая всё это время, наконец прорывается наружу. Но внутри, под этой дрожью, уже зрело что-то твёрдое. Непоколебимое. Решение.
Переоделась в домашнюю, мягкую тунику до колен — нежные ромашки на голубом фоне. Распустила волосы, дала им отдохнуть от тугого пучка, расчесала прядь за прядью. Сразу же потянулась к заветной тумбочке, достала стопку тетрадей с конспектами — пора было всерьез браться за диплом.
Куда ни кинь, всё упиралось в психологию. Сначала думала писать о маньяках — как формируются наклонности, можно ли их распознать в детстве, как с этим работать… Но, поспрашивав у старших курсов, узнала: таких работ уже шесть штук, как под копирку. Криминалистика отпадала — слишком технично, не моё. Что-то с административкой было скучно. Уголовка — слишком широко, а в спецотряды я бы не пошла даже под дулом пистолета.