Он пьяно загоготал, довольный, глухой победный хрип.
— Жрать готовить будешь и ублажать… Подумаю.
Он сжал волосы на затылке ещё сильнее и потянулся, вытянув отвратительные, влажные губы. Его дыхание стало последней каплей.
Мудила.
Я резко переместила руку с плеча на его гладкий, жирный затылок. Согнула в колене ногу, которая всё это время была наготове. Всё тело, от стопы до кончиков пальцев, собралось в одну жёсткую пружину.
Не было времени на замах. Только короткое, хлёсткое движение коленом снизу вверх, в мягкую, незащищённую ткань брюк.
Раздался не хруст, а глухой, сочный хлопок, будто лопнул перезрелый плод. И сразу за ним — высокий, поросёнчий визг, полный неподдельной, животной агонии.
— Сукаааа…! — заорал он, и в его крике не было ничего человеческого.
Его хватка на моих волосах ослабла. Я не стала выдёргиваться — рванула его за голову вниз, в сторону пола, используя его же инерцию и вес.
— Ублажать тебя в колонии будут, — процедила я сквозь стиснутые зубы, уже заламывая ему руку за спину тем приёмом, который мы отрабатывали до седьмого пота на задержаниях.
Он рухнул на пол, как мешок с песком, захлёбываясь воем и рвотными позывами. Всё его величие, вся наглая самоуверенность испарились, оставив только трясущуюся, жалкую массу на грязном линолеуме. Я встала над ним, всё ещё держа его руку в замке, чувствуя, как дрожат мои собственные колени — не от страха, а от дикой, бушующей ярости, которая наконец вырвалась наружу.
— Чё?! Нравится, когда тебя принуждают? Когда есть кто-то посильнее?! А?! Сволота! — я уже занесла ногу, чтобы хорошенько грохнуть его головой об пол, но не успела.
Этот урод заорал так, будто его резали, — высоко, по-свинячьи, полным голосом:
— Олежа!!!
Всё. Звезда мне. Только не на погон, а прямо в лоб. Папенька сейчас выйдет и выставит меня, как котёнка. Дальше — всё обрывками, как в плохом кино.
Батя влетел в комнату, будто взрывной волной. Даже не взглянул — просто швырнул меня в угол плечом. Удар пришёлся по лопатке, отдало в затылок. На секунду мир пропал, и я подумала, что череп сейчас треснет. Он поднял своего дружка, того, что крякал на полу, как подстреленный гусь, и потащил к выходу, приговаривая сквозь зубы что-то про баб, которые совсем из ума выжили.
А потом… потом меня выставили. Буквально. Не успела подняться, как мать вылезла из своего вечного убежища — спальни. Открыла входную дверь. И с барского плеча швырнула мне под ноги тапки и пальто. Всё. Ни слова. Только взгляд. Такой… пустой. Будто смотрела не на дочь, а на какую-то падаль, которая их изнутри пожирает. Развернулась и ушла. Дверь захлопнулась.
Я стояла в подъезде. Босиком. В тунике с ромашками. Дрожь била так, что зубы стучали. Внутри была полная, оглушающая тишина. И че делать?
Хороший вопрос, Лена. О-чень хороший вопрос. Давай думать.
Я опустилась на корточки, чтобы не упасть, и начала шарить по карманам пальто. Автоматически, как робот. Окей. Телефон. Бумажник. Ключи… Ключей нет. Их оставила там, на тумбочке. Сердце ёкнуло, но даже паники не возникло. Какая разница. Туда мне дороги всё равно нет.
Телефон. Кому звонить? Партнёру по следствию? Сказать: «Привет, меня только что выгнали из дома, можно переночевать?» Коллегам из академии? Оформить это как «бытовой конфликт»? Стыд, жгучий и тошнотворный, подкатил к горлу. Нет.
Я бегом натянула ботинки на босые ноги, сверху — куртку. Встала. Подъезд пах сыростью, кошачьей мочой и тлением. Одна лампочка мигала над лестницей, отбрасывая нервные тени.
Куда идти?
Вопрос повис в воздухе, как приговор. В голове — абсолютная, звенящая пустота. Все планы, все дипломные схемы, вся карьера — всё это осталось там, за той дверью. Осталась я. Двадцать два года. Пальто. Телефон. И ночь. Бесконечная, февральская, ледяная ночь.
Я сделала шаг. Потом ещё один. Спустилась на первый этаж. Распахнула подъездную дверь. В лицо ударил морозный ветер, обжигая щёки, на которых, я только сейчас поняла, текли слёзы. Я их не чувствовала.
Куда идти? Направо — к метро. Налево — в тёмный двор. Прямо — в никуда.
Я выбрала прямо. Просто потому, что больше не могла стоять на месте. Шла, не чувствуя ног, сжимая в кармане телефон, как последнюю связь с миром, который только что перестал существовать.
А снег идет
POV: Артём
Снег падал мягкими, хрустящими хлопьями, бесшумно оседая на плечи. Промозглый, сырой ветер задувал за шиворот, пробираясь сквозь шерсть свитера и кожу куртки. Уши горели адски — я не надел шапку. Да и зачем? Мороз же не сибирский, как-нибудь справлюсь.