Заперев машину, я отряхнул плечи. Сегодня пришлось ставить чуть ли не в соседнем дворе — наша обычная парковка была забита. Вроде как у кого-то одновременно и свадьба, и похороны. Ирония, которую я оценил бы в другом настроении.
На улице, под светом грязно-жёлтого фонаря, снег казался неестественно ярким. Создавалось ощущение, будто мы все заперты под огромным стеклянным куполом — отдельно от остального мира, в этом немом, заснеженном спектакле.
Как бы я хотел быть пузырьком газа в бутылке «Дюшеса», — промелькнула вдруг детская, абсурдная мысль. Закупоренным, ни за что не отвечающим, просто болтающимся в сладкой, предсказуемой жидкости. Пока тебя не откроют — и тогда ты просто исчезнешь, без боли, без следов.
Я засунул ледяные руки в карманы и зашагал к подъезду, оставляя за собой чёткие, одинокие следы на свежем, ещё не тронутом снегу. Они тут же начинали смазываться , расплываться под новыми хлопьями. Как и всё остальное.
Шагаю, загребая в берцы рыхлый снег. Лодыжки начинают покалывать — то ли от холода, то ли от тяжести. Я зря за дворника плачу? Ладно, если время будет, выйду с лопатой, как в старые добрые, парковочное место чистить.
Прохожу мимо первого подъезда. И тут — сладковатый, тяжёлый запах. Не явный, не как на свежем месте, а приглушённый, въевшийся в шерсть и ткань, смешанный с запахом ладана и мороза. Разложившегося трупа. Я хоть и привык — как бы это жутко не звучало — видеть смерть, но на работе. А в обычной, гражданской жизни, на своей улице, к этому привыкнуть невозможно. Ускоряю шаг, дабы не видеть всю процессию, чёрные фигуры у подъезда. Кто вообще хоронит так поздно? Может, традиция какая-то. Чёрт его знает.
Впереди, уже у своего подъезда, на автомате зацепляю невысокую фигуру, которая стоит под фонарём и активно жестикулирует, разговаривая сама с собой или по телефону. Контраст бьёт в глаза: голые, побелевшие от холода ноги из-под тёмного пальто, и на них — зимние ботинки, больше похожие на сапоги-дутики. Капюшон на голове, из-под которого выбиваются и развиваются по ветру тёмные, промокшие волосы. Силуэт странный, будто собранный из разных эпох и состояний. Похожа на монстра из «Звонка», — мелькает мысль.
— Да не знаю я! — доносится хриплый, но вполне себе молодой и человеческий голос, полный раздражения и усталости.
Может, проститутка какая-нибудь? Хотя в нашем районе такие дамы — редкость. Тут больше пенсионеры живут, да семейные пары с детьми. Да и вид слишком… беспомощный для этой профессии. Слишком много отчаяния в этой жестикуляции.
Я всё-таки мужчина. И, как говорится, один из последних в наше время представителей рыцарства. Не брошу даму в беде, даже если она похожа на призрака из хоррора. Осторожно подхожу, почти крадусь. В голове всплывает картинка из фильма, где девушка вылезает из телевизора. Аж передёрнуло.
Девушка меня не замечает. Я осторожно кладу руку ей на плечо, стараясь не спугнуть.
Она резко оборачивается, и с её языка срывается несколько непечатных слов, адресованных лично мне. И тут я вижу их — ярко-синие глаза Самойловой. Они смотрят на меня с такой дикой смесью ужаса и надежды, что сердце заходится.
— Сердце в пятки ушло, Донцов, — выдыхает она, смахивая с лица мокрые снежинки, смешанные со слезами.
— Ты чего тут? Ещё и раздетая… На подработку устроилась? — невпопад шучу я, пытаясь разрядить ледяной ужас в её взгляде.
Тут же получаю слабым, почти неощутимым кулаком в плечо.
— Смешно. Прямо до слёз, — закатывает она глаза, но в голосе нет прежней едкой иронии. Только горечь. —Иди куда шел — поправляется она, слишком грубо.
— Не могу, — тихо говорю я, осторожно притягивая её ближе, под скудный навес козырька. Под светом фонаря вижу — её губы синие, как у мертвицы. Руки ледяные. — Это ещё почему?! — пытается возмутиться она, но в её протесте нет силы.
— Елена, тебе помощь нужна, — говорю я уже без тени улыбки, глядя ей прямо в глаза. — А я, на правах защитника отечества и просто… соседа, обязан помочь.
Я улыбаюсь, но улыбка получается какой-то кривой, вымученной. Искренней, но болезненной.
— Я могу поспорить? — вздыхает она обречённо, отводя взгляд. Видимо, прекрасно понимая, что деваться ей сейчас действительно некуда.
— Можешь, конечно, но думаю, ты получишь обморожения быстрее, чем меня переспоришь, — улыбнулся я, стараясь, чтобы голос звучал легко.
— Ну конечно, тебя переспорить почти никому не удаётся, — слабо ухмыльнулась она в ответ, но в её глазах мелькнул отблеск того старого, знакомого огонька. Того, что горел давным-давно.