Я ответила на его ход своим, притягивая к себе баранку. Она шла как за пять фишек.
— Своя или снимаешь?
Он махнул рукой, в которой дымилась папироса.
— Своя. Батя дарственную написал. — Его щёки густо покраснели. Артём ненавидел быть должным или зависимым. Не тот характер.
— Ты так и планируешь с родителями жить? — ненароком спросил он, глядя на карты, а не на меня.
— До окончания академии. Коплю на ипотеку. Плюс начальник обещал повышение, — улыбнулась я, выбрасывая карту.
— Твой начальник… это Луговой? — он затушил дымившийся окурок и выудил второй из пачки. Прикурил, зажав между губами.
— Нет, наверное. Мы типа коллеги, — я выкинула свой козырь. — Сдавайся, Донцов.
— Нет, Самойлова, — он выкинул свои последние две карты… джокеры!
— Ты… шулер! — возмутилась я, но в углах губ уже играла улыбка.
— Как и ты, — парировал он, и его глаза блеснули тем самым озорным огоньком, который, казалось, навсегда угас четыре года назад.
Мы сидели в облаке табачного дыма, среди разбросанных карт и крошек от баранок, и на секунду всё было так, будто не было ни той ночи, ни пустоты, ни лет молчания. Только стол, игра и он — всё такой же, и уже совсем другой. А я ловила себя на мысли, что впервые за долгое время мне не хотелось никуда убегать.
— И? — я откинулась на диване и сложила руки на груди, пытаясь придать своему голосу безразличие, которое не чувствовала.
— Что «и»? — фыркнул он, избегая моего взгляда, его пальцы нервно перебирали оставшиеся карты.
— То! Желание, — закатила глаза, делая вид, что это всё ещё игра. Внутри же всё съёжилось. Вот попросит что-то вроде «напиши за меня диплом», и чёрт знает, как я буду из этого выкручиваться.
Он сделал медленную, глубокую затяжку. Дым выходил не кольцами, а тяжёлой, молочной пеленой.
— Поцелуй, — пробормотал он так тихо и невнятно, что я на секунду подумала — ослышалась.
Но его глаза… Они затуманились не от дыма. Они заволокло чем-то другим — густым, непрозрачным, болезненным. Зрачков почти не было видно. Это был не взгляд человека, который хочет поцелуя. Это был взгляд того, кто хочет исчезнуть. Или, может быть, проверить — исчезну ли я, если он к этому прикоснётся.
Воздух в комнате стал внезапно густым и тяжёлым. Гул холодильника за стеной превратился в оглушительный рёв. Я замерла. Вся моя натренированная за годы способность анализировать, прогонять варианты, строить защиту — рассыпалась в прах. Осталась только эта тишина и два слова, висящие между нами, как приговор.
В голове не было мыслей. Была только физическая память. Память о том, какими были его губы тогда, на набережной. Тёплыми. И о том, какими они стали после — холодными и чужими в моих кошмарах.
Я не отодвинулась. Не вскрикнула. Я просто сидела, глядя в эту дымную пелену в его глазах, и чувствовала, как по спине бегут мурашки — не от страха, а от невыносимой, жгучей грусти. Потому что в этом «желании» не было желания. Была тоска. И, возможно, та же самая незаживающая рана, что и у меня.
Сигаретный дым щекотал ноздри. Я медленно выдохнула воздух, которого не замечала, что задерживаю.
Вот и всё. Карта легла на стол. Игрок сделал свой ход. Теперь очередь была за мной. А я не знала, какие у меня на руках карты. Вообще не знала.
Нам нельзя говорить об этом
POV: Артём
— Что? — послышался её сиплый голос, полный чистого, неподдельного недоумения и смущения. Фиалковые глаза смотрели на меня в упор, пытаясь расшифровать этот безумный код.
А я… я просто идиот. В череде приятных, обманчиво-лёгких событий вечера я забыл выпить свои чёртовы антидепрессанты. Без них я не мог отвечать за своё сознание. Оно становилось либо серым, безвредным вакуумом, либо вот таким — острым, императивным, навязчивым. И сейчас оно выбрало второе.
— Поцелуй, Ёлочка, — прошептал я, протягивая к ней руку, будто через стекло. — Иди сюда… Я же не кусаюсь.
Это была ложь. Я мог укусить. Разорвать. Разрушить всё это хрупкое перемирие одним неловким движением.
— Донцов, ты… ты в порядке? — её голос прозвучал осторожно, как шаги по тонкому льду. Она медленно поднялась с дивана и двинулась ко мне, не спуская с меня взгляда, будто приближалась к дикому зверю.
— В полном, милая, — фыркнул я, и звук получился каким-то чужим, сиплым. Что я, чёрт возьми, творю?
Она подошла вплотную и, после секундной паузы, положила свою маленькую, холодную руку в мою ладонь. Я сжал её. Сжал так крепко, что, наверное, сделал больно. Но не мог ослабить хватку. Сук… Я как наркоман, который наконец-то получил свою дозу после долгой ломки.