Не думая, действуя на чистом, животном импульсе, я резко дёрнул её на себя. Она потеряла равновесие и мягко упала ко мне на колени. Я зарылся лицом в её волосы, в шею, затягиваясь до рези в лёгких её запахом — тем самым, сладким и горьким одновременно, запахом родного человека, которого я потерял и вот сейчас, сию секунду, снова нашёл и был готов уничтожить.
— В щеку, — тихо, но чётко предупредила она, не пытаясь вырваться. Её тело было напряжённым, но неподвижным.
Я помотал головой, отрываясь от её кожи. Потушил сигарету о край пепельницы, не сводя с неё глаз. Взгляд был тяжёлым, тёмным, лишённым всякой игры.
— Нет. В губы. С языком, — отбил я командным тоном, каким отдаю приказы на выезде. Голос звучал чужим и страшным даже для меня самого.
В её глазах промелькнула вспышка — не страха, а чего-то более острого. Понимания? Вызова? Она видела, что я не в себе. Видела эту пропасть, в которую мы оба смотрим. И, кажется, решала — прыгнуть ли в неё вместе со мной. Её дыхание стало чуть чаще. Она не сказала «нет». Она просто смотрела. И в этой тишине, в этом ожидании, была вся наша сломанная, искорёженная история, которая вот-вот должна была сделать новый, необратимый виток.
— Мы же взрослые люди, — прошептал я, проводя ладонями по её тунике, мягко собирая ткань на её тонкой талии. Голос звучал приглушённо, будто мы делали что-то запретное, что и было правдой.
— Ты… думаешь, это правильно? — она смело перекинула через меня свою изящную ногу, усаживаясь удобнее, но в её глазах читалась не решительность, а та же самая потерянность, что и у меня.
— Не знаю, Ёлочка, — упёрся лбом в её лоб, закрыв глаза, и собрал её шелковые волосы на затылке, закручивая пряди вокруг кулака. В этом жесте была и нежность, и что-то отчаянное, почти болезненное. — Я не знаю.
— Действительно… Не говори об этом никому, — выдохнула она, и её слова прозвучали как клятва, как признание в соучастии. Она взяла моё лицо в свои ледяные ладони. Я чувствовал, как моя небритая щетина колет её нежную кожу. И да, чёрт возьми, меня это волновало. Волновало всё: её холодные пальцы, её близость, этот шаг в пропасть, который мы собирались сделать вместе.
— Целуешься так же хорошо? Не разучилась? — шепнул я, потираясь носом об её нос, в старом, детском жесте, который сейчас казался нелепым и бесконечно важным.
— Оценишь? — едва уловимо улыбнулась она, и её дыхание смешалось с моим.
Наши губы были так близко, что я чувствовал сладкий запах чая с лимоном на её тонких, чуть приоткрытых губах. Она первой прикоснулась к ним — легко, почти невесомо. Я мягко ответил. Совсем нежно. Пушисто. Сладко. Это был не тот жадный, отчаянный поцелуй прошлого. Это был поцелуй-воспоминание. Поцелуй-вопрос.
А внутри… внутри был не фейерверк. Не салют. Была тихая, щемящая боль и странное, непривычное тепло, которое растекалось по грудной клетке, оттаивая что-то замёрзшее и мёртвое очень-очень давно. Мы целовались медленно, осторожно, будто боялись разбить хрустальную иллюзию этого момента, зная, что завтра нам, возможно, снова придётся стать чужими. Но сейчас — только этот вкус, это тепло и два одиноких человека, пытающихся согреться в холодном мире друг у друга.
— На троечку, — фыркнул я, когда наши губы наконец разомкнулись.
— Что? — она толкнула меня в грудь, и щёки её залились румянцем. — Ты и сам не лучше!
Я лишь усмехнулся, чувствуя, как натянутая нить между нами дрожит.
— Шутка… Но есть что доработать.
Она насупилась, прикусив уголок губы. Секундная заминка — и она с новым порывом ворвалась в мой рот своим острым, дерзким язычком. Я захватил его, осторожно пососал, и Лена сладко, едва слышно застонала. В штанах стало тесно, копчик пронзила знакомая электрическая волна. В паху было так же, как и в душе, — разрывающе, невыносимо и сладко.
— А секс… входит в твоё желание? — ошеломила меня моя всегда такая сдержанная Ёлочка.
Я погладил её по голове, целуя в нос, в лоб, пытаясь остудить и её пыл, и свой.
— Мы не можем… просто так. Без обязательств. Только не с тобой, — прижал её к себе крепче, чувствуя, как бьётся её сердце в такт моему.
— А что ты предлагаешь? Отношения? — фыркнула она, но сама не отдалялась, а, наоборот, тянулась ко мне, ластилась, как кошка.
— В идеале — да, — отбил я тем самым командным тоном, который в наших диалогах всегда значил больше, чем просто слова. — Я устал прятаться. — Зарылся носом в её тонкую шею, покрывая кожу лёгкими, беспорядочными поцелуями.