Наш день начинался и заканчивался вместе. Ровно в семь утра, невыспавшиеся и злые на весь мир в ненавистной тёмной форме, мы выходили на лестничную клетку и начинали наш маршрут: через дворы, на троллейбусе, сквозь парк — и вот она, школа. Всю дорогу без умолку болтали. Строили планы, как будем отвоёвывать «Царя Горы» у соседнего двора, как зальём коробку для хоккея, как устроим самую эпичную снежную битву.
Это беззаботное, счастливое детство заканчивалось ровно в тот миг, когда мы переступали порог лицея. Там включались другие правила. Но и там мы держались друг за друга. На всех уроках сидели вместе. Я, конечно, регулярно списывал у Лены, аргументируя это высокопарно: «Любуюсь каллиграфией!». На что наша Ираида Михайловна лишь тяжело вздыхала и поправляла очки на переносице. Никто в 1«А» не блистал красотой почерка, кроме неё.
После учёбы мы проделывали обратный, довольно долгий путь до Класс-Центра. Там на два часа наши дороги расходились: я отправлялся барабанить, вымещая на ударной установке всю накопленную за день энергию, а Лена — на уроки фортепиано, где её строгая учительница била по пальцам линейкой за малейшую ошибку. Пересекались мы только на гитаре, где оба чувствовали себя рыбами в воде и могли на равных соревноваться в мастерстве.
Домой мы возвращались уже в сумерках. Вернее, не возвращались, а неслись вприпрыжку. Вернее, она дубасила меня своим портфелем (кожаным, тяжеленным) за то, что я утром, со скуки, нарисовал на полях её нотной тетради улыбающееся солнышко. И её, естественно, отчитали за «хулиганство» на сольфеджио. А я лишь отшучивался, стойко перенося удары, и думал, что даже этот портфель по голове — часть нашего незыблемого, вечного мира. Мира, в котором мы были вместе и всё было просто.
Лена обычно оставалась у нас до прихода её родителей. Олег Дмитриевич, её отец, был таким же кадровым офицером, как и мой, только чином пониже. Ольга Сергеевна, мать, работала фельдшером на «скорой» и часто задерживалась. Мои родители относились к
Лене как ко второй дочери, а мама, пожалуй, даже нежнее — она всегда оставляла на плите кастрюльку с едой для нас троих.
Мы пили чай с «барбарисками», ужинали макаронами с тушёнкой или гречкой с котлетой. В это время дома обычно околачивался Санька — мой старший брат, который был старше меня на пять лет. Он вечно дразнил Лену «Пигалицей» — за то, что она вертелась под ногами, задирала его вопросами о девчонках и пыталась врываться в его комнату, которая была для нас запретной зоной. Санька ворчал, но под настроение мог показать какой-нибудь запрещённый родителями боевик на видеокассете или дать послушать новый альбом «Агаты Кристи».
Делали уроки за большим кухонным столом. Я, конечно, отвлекался и чаще смотрел не в учебник, а на то, как она, высунув кончик языка от усердия, выводила закорючки в прописях или решала задачки. После — кульминация дня: мы заваливались в гостиной, включали видеомагнитофон и погружались в мир кассет. «Король Лев», «Аладдин», «Принцесса-лебедь»... Десятки раз пересмотренных, заезженных до дыр, но от этого не менее волшебных.
Обычно мы засыпали вместе под большим вязаным пледом на диване, не дождавшись конца мультфильма. И я, убедившись, что она уже спит, осторожно обнимал её. Она постоянно мёрзла, даже в комнате, — это была моя первая и самая удобная теория, которая позволяла скрывать настоящие, ещё не осознанные до конца чувства. В мире, пахнущем мамиными котлетами, пластиком кассет и её детским шампунем, всё было просто, ясно и на своих местах. Лена была моей Пигалицей, моей навязчивой соседкой и самым надёжным существом на свете. И казалось, так будет всегда.
***
Москва. 1995 год.
Я сидел на стуле с выпрямленной спиной, закинув ногу на ногу, и с отчаянием впивался пальцами в гриф гитары. Будучи девятилетним мальчишкой, я физически не мог как следует зажать баррэ — пальцы не слушались, и вместо мощного аккорда выходило жалкое, дребезжащее гудение.
— Нечисто, — констатировала Лена, сидевшая напротив на краю кровати.
Мы разучивали новую песню группы «Кино», и мне она давалась адски тяжело. Лена же выучила половину за неделю. Она ловко поставила указательный палец на несколько струн, провела по ним медиатором, и комната наполнилась чистым, уверенным звуком её классической гитары.
— Вроде так, — выдохнула она, уже переходя к следующему ладу.
Я стиснул челюсть. Злость копилась, но направлена она была не на Лену. Я безумно гордился своей Пигалицей. Я злился на себя, на свои короткие, непослушные пальцы, на то, что не могу дотянуться до её уровня даже в этом. И, как это часто бывает, горькое чувство вылилось в едкую насмешку.