— Да-а... нечисто, — скривил я губы так, что нижняя оттопырилась, а верхняя прикрыла её в язвительной гримасе.
В тот же миг я почувствовал резкий, звонкий удар по затылку. От неожиданности в глазах потемнело.
— Ай! За что?! — вырвалось у меня, и я поднял взгляд на Лену, полный обиды и непонимания. Она меня ударила?
Но Ёлочка, с трудом сдерживая смех, смотрела куда-то поверх моей головы. Я дёрнулся и резко обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть удаляющуюся в дверь спину старшего брата.
— Хватит брынькать и дразниться, сопляк, — бросил Санька через плечо, и в его голосе сквозило скорее скучающее раздражение, чем настоящий гнев.
Лена не выдержала и фыркнула, прикрыв рот ладонью. Моя обида на брата мгновенно смешалась со стыдом. Я краснел, чувствуя, как горят уши. Вместо того чтобы извиниться, я лишь глубже уткнулся в гриф гитары, снова пытаясь зажать проклятый баррэ, теперь уже с решимостью, граничащей с одержимостью. Я должен был научиться. Во что бы то ни стало.
В итоге мы всё-таки сыграли на Новый год, который отмечали совместно семьями. Песню «Пачка сигарет». Никого из нас, детей, не волновало, что текст и тема были нам не по возрасту.
Отца Лены это разъярило. Я понял это не по крику, а по мгновенной перемене в Ёлочке. Она вся сжалась, будто получила удар в живот. Аккуратно поставила гитару на подставку и встала. Отряхнула вельветовые брючки винного оттенка, поправила ярко-красный свитер, явно купленный на вырост, который висел на ней мешком. Она собралась, вытяну
лась в струнку, точь-в-точь как мой папа на построении 9-го мая, и чётким шагом последовала за отцом на балкон.
Моей первой мыслью было — кинуться за ней. Догнать, расспросить, встать между ней и его гневом. Но меня мягко, но твёрдо остановила тётя Оля, положив руку мне на плечо.
— Ты, Тёмушка, подожди. Папа — главный мужчина в жизни девочки. Дай поговорить Лене с Олегом.
Я эту фразу тогда совершенно не понял. Что значит «главный мужчина»? Кто-то ещё претендовал на мою Пигалицу? Кроме меня?
Меня учили примерно так: мама — главная женщина в жизни папы (наряду со службой). Бабушка — главная для дедушки. Значит, и у меня должна быть главная женщина. Хотя язык не поворачивался назвать женщиной это хрупкое, вечно двигающееся существо. Девчонку-пигалицу, самую низкую и худенькую в классе, тонкую, как первый ледок. Но зато самую умную, самую весёлую, самую яростную в споре, самую красивую... Я мог перечислять её качества без остановки, но чтобы не тратить время, всегда для себя сводил всё к одному: она была самая-самая. Моя самая-самая. И мысль о том, что есть кто-то, чьи слова для неё важнее моих, даже если это отец, — жгла изнутри немой, детской ревностью.
Я стоял, прилипший лбом к холодному стеклу балконной двери, и пытался разглядеть в зимней темноте два силуэта. Он, большой и грозный, что-то говорил, жестикулируя. Она, маленькая, слушала, опустив голову. И мне впервые в жизни захотелось быть по-настоящему большим и сильным. Не чтобы драться или побеждать. А чтобы однажды иметь право сказать: «Отстань от неё. Она теперь под моей защитой»
Игрушка
POV: Елена
Олег Дмитриевич Стачук производил впечатление сильного мужчины — осанка, голос, взгляд офицера. Но внутри это был трус. Настоящая сила не в том, чтобы кричать на тех, кто слабее и не может дать сдачи. Он выплёскивал на нас, на маму, всю свою служебную злобу, всю униженность миром, который не совпадал с его представлениями. Животное в мундире. Мой отец был монстром, и это я поняла раньше, чем научилась толком писать.
Его крик был саундтреком моего детства. Мама называла это «строгостью» и «воспитанием». Ругать за проступок — может, и нормально. Но переходить на личность, методично уничтожая в ребёнке всё живое, всё, что может вырасти в самоуважение — это пытка. Он в ней был мастером.
Первый шрам — не физический, а душевный — у меня появился, наверное, в колыбели. А вот первый видимый, багровый, на всю жизнь — в пять лет, восьмого марта.
Мама потом сказала: «Заслужила».
Я до сих пор не понимаю, что можно «заслужить» в пять лет. И что плохого было в тех первых подснежниках.
Тот день помню в деталях, обрывочно, как страшный, но очень яркий сон. Я сидела на холодной железной качеле во дворе и наблюдала, как под капелью тает последний ноздреватый снег. Он казался волшебным — грязный на земле, но белый-белый в тех местах, куда не доставали сапоги. И тут прибежал Тёма, весь раскрасневшийся, в огромной шапке-ушанке. В руках у него, зажатый так бережно, был крошечный, немыслимо ранний букетик подснежников. Стебельки почти прозрачные, а головки — как капли молока.