«Это тебе, Ёлочка! С праздником!» — сказал он торжественно и сунул мне их в руки. Я была на седьмом небе. Это были мои первые цветы. Не мамины, не бабушкины — мои личные.
Восторг длился ровно до порога. Отец встретил нас в прихожей. Увидел цветы. Его лицо, и без того хмурое, исказилось.
— Это что?! — его голос был тихим и от этого ещё страшнее.
— Подс... подснежники, — прошептала я, прижимая драгоценный букет к груди.
— Ты знаешь, что они занесены в Красную книгу? Что за них штраф? Ты что, законы не уважаешь?! — Он навис надо мной. Запах перегара и шинели. — Маленькая, а уже вредительница! Воровать цветы! Покажи!
Я не успела ничего сделать. Он вырвал букет, швырнул его на пол и... что было дальше — помню вспышками. Резкая боль в спине. Крики. Грохот. Ощущение полёта и удара об стену. Мамины всхлипы где-то фоном. А потом — тишина и жгучая, рвущая боль чуть ниже правой лопатки. Там, куда врезалась пряжка его ремня.
Я не плакала. Я научилась не плакать очень рано. Лежала, уткнувшись лицом в скрипучий диван, и смотрела, как за окном темнеет. В голове крутилась одна мысль: почему то, что подарил Тёма, стало поводом для такой боли?
И где-то на полу, в пыли и осколках вазы, умирали мои первые подснежники. Вместе с верой в то, что мир может быть безопасным, а подарок — просто подарком.
Чуть позже я научилась «отключать» голову. Это был единственный способ выжить.
Отец избивал меня за что угодно. За мокрые после игры в снегу штаны. За порванные шерстяные носки, которые мама вязала целый месяц. За недоеденную тарелку холодного супа. За фальшиво взятую ноту на пианино, которая резала его идеальный слух.
Ритуал был отработан до автоматизма. Сначала — глубокий вдох. Потом — прикусить щёку изнутри, до вкуса крови и меди. Это якорь. Взгляд. Глаза нельзя закрывать. Никогда. Если закрою — весь мир сожмётся до звуков: свиста ремня, его тяжёлого дыхания, маминых приглушённых всхлипов за стеной. Звуки страшнее. Они проникают глубже.
Поэтому я смотрела. Смотрела сквозь отца, сквозь стену, в какую-то точку впереди. И начинала вспоминать.
В голове, как в самом дорогом кинотеатре, я включала фильмы.
Вот мы с Артёмом, забившись в угол на кухне, украдкой уплетаем новогодние подарки — мандарины и шоколадные медальки, боясь проронить ни крошки.
Вот я на отчётном концерте в белом платьице, и под пальцами рождается «Солнечный круг», а в зале все улыбаются.
А вот я наконец-то пробую не плиточный, а настоящий, молочный шоколад «Алёнка» — он тает во рту сладким, бархатным облаком.
Десятки воспоминаний. Горстка желаний. Они складывались в хрупкий, но непробиваемый кокон. Они возносили меня из ада в комнате на Большой Академической — на простую, нормальную землю, где можно было просто быть ребёнком.
Я научилась уходить так далеко, что почти не чувствовала боли. Почти. Это был мой главный секрет и моя единственная победа. Пока однажды механизм не дал сбой, и граница между реальностью и побегом не стёрлась навсегда.
В тот день, канун Нового 1995-го года, мы с Тёмой сыграли «Пачку сигарет». Виктор Цой, гитары, наша детская серьёзность — нам казалось, это верх крутости.
Реакция семей была разной, как два разных мира. Дядя Лёша, отец Тёмы, только что получивший звание майора и перевод в «интересную» структуру, лишь усмехнулся взрослой теме песни и похлопал нас по плечу: «Молодцы, растём!». Тётя Света улыбалась.
А в моей семье началось землетрясение.
Поводом стал не сам Цой, а дядя Лёша. Его рассказ о повышении, о реальной работе, о майорских погонах — всё это било по самому больному отца. Он, Олег Дмитриевич, уже десять лет просиживал штаны в какой-то канцелярской конторе, застряв в звании лейтенанта. Он был краснее праздничного рака на столе. Его унижало всё: успех сослуживца, «крамольная» песня, наши аплодисменты.
Я видела, как мама вся сжалась, будто пытаясь стать невидимой под его тяжёлым, налитым желчью взглядом. Она заранее знала, чем это закончится. Знала и я.
Цой был против системы. Мой отец был её мелкой, озлобленной винтиком. И в тот вечер эта злоба должна была найти выход. Как всегда. Только на сей раз повод был «идеологический» — я, его дочь, публично поддерживала «врагов». Это было хуже, чем порванные носки. Это был вызов.
Похвала дяди Лёши прозвучала для меня не как комплимент, а как приговор. Я ловила взгляд Тёмы — он сиял от гордости за наш дуэт. А я уже мысленно уходила в себя, искала ту самую точку на стене, куда буду смотреть. Готовила щёку для укуса. Праздник кончился, не успев начаться. Сейчас будет больно.