- Служительницам спящего не о своём бренном теле думать надо, а о благе его.
Привыкай.
Не оборачиваясь ответила жрица, явно не сочтя это убедительной причиной, для того,
чтобы замедлить шаг.
Яске показалось, что они шли целую вечность, пока впереди на зебрезжил свет
факелов и впереди не показался храм. То, что увидела Яска, нельзя было назвать
зданием. Храм был не построен, а вырезан прямо в высокой меловой скале, одиноко
возвышавшейся над крутым берегом, не то реки, не то озера, в ночи было не
разобрать. В скале были вырулены окна и двери, а также крутые наружные лестницы,
соединяющие их. Это предавало храму сходство с муравейником.
Женщина и девочка, наконец, подошли к толстым металлическим воротам в два
человеческих роста, так инородно смотревшимися в белом камне скалы, словно были
с нею из разных миров. Старуха трижды с силой ударила тяжёлым дверным молотком
о кованую ставню.
- Кто входит в обитель Спящего?
Раздался тихий голос из-за двери.
- Это я, восьмая мать. С новой послушницей. Из этих.
Последнее слово женщина выделила особенно чётко.
В большой створке тут же прорезалась и отворилась небольшая калитка.
- Обезврежена?
Спросил обеспокоенный голос за двоенью.
- Само собой…
В голосе старухи прозвучало столько тихого возмущения, словно её спросили,
умывается ли она по утрам или не ходит ли по естественной нужде.
- Прошу прощения. Проходите, матушка.
Девушка, лет двадцати, в такой же чёрной хламиде и в сером головном уборе,
скрывавшем волосы, отступила на шаг, пропуская старуху и девочку в тёмный
каменный коридор, освещённый лишь лампадкой, что держала в руке девушке.
Железная дверь с грохотом закрылась за спиной девочки, отрезая её от внешнего
мира, от семьи, от прошлого. Яска вдруг отчётливо поняла, что никогда не выйдет из
этой двери.
- Позаботься.
Дала старуха настояние девушке с лампадкой и та, махнув рукой, позвала Яску
следовать за собой.
Они долго шли в молчании по извилистым темным коридорам без окон. Яска, сперва,
пыталась считать повороты, но быстро сбилась. Не менее чем через пять лучин они
вошли в небольшую комнату, которая, очевидно, использовалась как кладовая. На
вырубленных в белом камне полках стояла какая-то утварь, а на крючках вдоль стен
висели чёрные и серые хламиды.
- Раздевайся.
Бросила девочке жрица.
- З-з-зачем?
- Воспитанница обители должна выглядеть подобающе.
Сердито буркнула девушка, протягивая девочке серую хламиду.
Та послушно разоблачилась.
- Превеликий Спящий!
Тихонько охнула сердобольная девочка, разглядев, наконец ожоги и синяки, почти целиком покрывающее тело девочки.
- Сейчас, подожди.
Она встала на цыпочки, неуклюже пошарилась по верхней полке, пока, наконец, не
выудила из дальнего угла стеклянную баночку без этикетки.
- Подними руки.
Приказала она, и как только Яска послушалась, тут же принялась натирать её раны
густой, горько пахнущей мазью. Яска почувствовала, как по телу растекается приятное
тепло, а боль отступает.
- Спасибо!
Неловко пробормотала она, когда девушка в хламиде закончила смазывать ей
последние ожоги.
- Что за звери это с тобою сотворили?
- Жители деревни…
Девушка понимающе кивнула и протянула ей серую хламиду их некрашеного полотна.
- Вот. Это наряд воспитанниц. Будешь носить его до посвящения.
Яска попыталась надеть хламиду, но окончательно запуталась в складках ткани, и
девушка в чёрном вновь пришла на помощь. После всего случившегося ощущать
чью-то заботу было так непривычно, что Яска вновь ощутила острый прилив
благодарности и стыд за то, что даже не знает имя той, кто так дора к ней.
- Меня Яска зовут. А вас как?
Спросила она, наконец найдя нужную прорезь для левой руи и надев хламиду как
следует.
- Забудь, и никогда не говори этого больше!
Она шарахнулась от Яски так, словно та попыталась её уларить.
- Почему?
Не поняла девочка.
Девушка, видимо, вспомнив, то говорит с вновь прибывшей, тяжело вздохнула и
терпеливо пояснила:
- У обитательниц храма нет имён. Старшие зовутся матери, те, что чином как я –
сестры, а воспитанницы, не прошедшие обряда – дочери.
- Но что же вы делаете, когда нужно обратиться к конкретной женщине или что-то ей
передать?
Спросила удивлённая девочка.
- О, для этого у нас есть номера. У матерей и сестёр номер означает уровень благости,
чем число меньше, тем служительница благочестивее и важнее для общины. Тебя,
например, привела сюда восьмая мать. Это высокий чин. А я сестра двадцать вторая.
Тоже не плохо, но ножно лучше стараться.
- А я какой буду?
Спросила Яска.
- Ну, у воспитанниц все немного по-другому. Какой по счёту ты пришла в храм, такой
номер и получишь. А потом, когда пройдёшь посвящение в сестры твой номер уже
будет что-то значить. Трудись, священнодействуй и слушайся, и тогда твой номер
после обряда будет высоким. А пока ты будешь у нас…
Она прошуршала чем-то в шкатулке, подсвечивая себе лампадкой.
- Сороковая дочь.
Она достала деревянный перстенёк с выгравированным номером и попыталась надеть
его Яске на указательный палец. Но кольцо оказалось очень уж большим и никак
держаться не желало. Тогда девушка, почесав в затылке, наконец придумала выход и надела кольцо девочке на большой палец. Пока так поноси. Станешь сестрой – получишь серебряное по размеру.
Она с гордостью продемонстрировала Яске своё колечко из плохо отшлифованного
потемневшего металла с выгравированным номером.
- Сестра двадцать вторая, скажи, а это что?
Яска показала девушке свой браслет.
- Полно вопросов, дочь.
Глаза девушки отчего-то забегали.
- Завтра тебя наставит одна из матерей. А я сейчас отведу тебя в спальню.
Она уже пошла, было, к двери, но вдруг спохватилась:
- Милостивый Спящий, так одеял то больше нет. Как же ты спать будешь?
- Не нужно одеяла, у меня вот, шерстяной плащ. Могу пока под ним поспать!
Торопливо пробормотала девочка, стараясь скрыть радость от того, что хитрость
может удастся и ей не придётся расставаться с последним подарком матери.
- Ну…
Девушка поколебалась несколько щепок.
- Ладно. Поспи пока так. А как одеял наткут – я тебе принесу.
Девочка радостно закивала и крепко вцепилась в большой зелёный плащ. Спустя
бесчисленное множество поворотов и парочку подъёмов по крутым винтовым
лестницам, ступени которых были вырублены прямо в скале, они, наконец, оказались
в маленькой комнатке без окон, больше похожей на подвал или темницу. Все её
убранство составляли два сбитых соломенных тюфяка. Один был пуст, а на втором
разметалась во сне рыжая девочка.
- Вот твоя спальня. Соседку не буди. Утром познакомитесь.
Наставила девочку сестра двадцать вторая перед тем, как тихо затворить дверь,
заполнив комнату непроглядной тьмой.
Не успела девочка улечься на свой тюфяк, как на соседнем завозились и раздался
бодрый, и совсем не заспанный шёпот.
- Привет. Тебя как зовут?
- Сороковая дочь…
Произнесла Яска, уже наученная опытом.
- Да нет, настоящее имя какое?
Не отставала соседка. Сейчас глаза Яски привыкли к темноте, но она всё-равно могла
видеть лишь силуэт девочки на тюфяке напротив.
- Так ведь нельзя больше имя говорить…
Прошептала Яся, опасаясь, что девочка хочет устроить ей западню, а утром всё
рассказать жрицам.
- Ой, да брось ты. Я вот Хелла. А ты?
- Я – Яска. Или Ясна, если полным именем.
Медленно, с опаской произнесла девочка.
- Яска… Так в наших краях птичек называют. Маленьких, беленьких. Они еще весной
первыми прилетают.
Прокомментировала соседка.
- Приятно познакомиться.
Девочка с соседнего тюфяка деловито протянула ей руку, словно мужик мужику на
ярмарке, и Яся, поколебавшись, крепко её пожала.
- Ну и за что ты сюда загремела.