Мы были юными, чистыми, наивными. Шестнадцатилетними. Хвастливыми, гордыми своими первыми победами. Все это так далеко… В то лето, когда мне было шестнадцать, мои родители еще оставались веселыми, красивыми, энергичными. Отец любил веселить компанию, был хорош собой и носил слишком длинные бакенбарды. А мать ни на что не жаловалась, беспокоилась о своем загаре и постоянно болтала с подружками.
Тогда они еще были красивой парой. Им оставалось еще двадцать лет до этого удара дубинкой, каким стало для них шестидесятилетие, превратившее их в вечно ноющих пенсионеров. Я подумала, что тогда, в шестнадцать, я ничего не знала о жизни. Ни о том, что нас ждет, когда нам исполняется сорок. В шестнадцать никто не знает, что в будущем неожиданно свалится ему на голову, – испытания, страдание… Никто не знает ничего о старости, которая принесет с собой мучения и с которой уже ничего нельзя будет поделать.
Как я жалела о тех своих шестнадцати годах в эту ночь! Я замерзла, влага просачивалась сквозь мою футболку до самой кожи. Небо было темным, бархатистым, усеянным звездами. Я принялась рассматривать созвездия. Я ни о ком не думала. Я ждала, испытывая чувство, которое можно назвать внутренней яростью. И вдруг лица Малькольма и Эндрю нарисовались на небе, словно это был огромный портативный экран. Малькольм в своем закрытом, отгороженном от всего мире. Эндрю, который исчез из дома. С кем он? И чем он занят? Эти лица вызвали во мне чувство острого, гнетущего отчаяния. Абсолютная чернота, печаль.
Я не смогла вспомнить, когда в последний раз смеялась. Смеялась звонко, от души. Так, чтобы схватиться за бока. Смех казался мне столь же невозможным делом, как и занятия любовью. Смех и физическая любовь – две вещи, которые Эва Марвиль вычеркнула из моей жизни. Потом я вспомнила: я смеялась до слез за несколько дней до наезда на Малькольма. Моя подруга Лора рассказала, что пошла на прием к остеопату из-за сильных болей в пояснице. И забыла перед сеансом переодеть трусики. В результате она оказалась перед ним в стрингах, красная от стыда и почти голая, да и на врача этот неожиданный стриптиз, судя по всему, произвел неизгладимое впечатление.
Мы часто хохотали вместе с Малькольмом, нашим специалистом по шуткам с использованием телефонов. Мы часто устраивали такие розыгрыши, а Эндрю и Джорджия смотрели на нас с осуждением и недоумевали, как вообще можно тратить время на подобные глупости. Имея дома две отдельные телефонные линии с отдельными же номерами, нужно было только выбрать двух абонентов, включить громкоговорители, положить трубки «лицом» друг к другу и позволить завязаться разговору между двумя незадачливыми собеседниками, каждый из которых был уверен, что тот, другой, ему позвонил. Самым впечатляющим получился сюрреалистический диалог между моим отцом (он говорил высокомерно и язвительно, дрожа от возмущения) и представителем фирмы, продающей услуги дезинфекции.
– Что вы несете? Вы осмеливаетесь мне звонить и заявлять, что в моем доме тараканы! Вы готовы на все, только бы заполучить клиента, мсье! Вам не стыдно?
Его собеседник отвечал в издевательском тоне:
– Хм, но ведь вы же сами нам звоните! Если у вас полно тараканов, не надо бояться признаться, мы для того и работаем, господин хороший!
Мы с Малькольмом давились хохотом, зажимали рот ладошками. Другой случай, когда нам с Эндрю и знакомой супружеской парой удалось хорошенько посмеяться, произошел тоже не так давно. Мы сидели на террасе модного и претенциозного ресторана, в котором официантки ходили, словно модели по подиуму, а швейцар с презрением посмотрел на наш старенький «Golf». Когда мы ужинали в окружении элегантной и утонченной публики (нам подавали деликатные блюда с мудреными названиями на квадратных тарелках), молодая женщина – платиновая блондинка в вечернем платье и на головокружительных шпильках – остановилась прямо перед нами, чтобы ответить на звонок мобильного. Рядом с ней на золотистом поводке семенила, сгорбив хрупкую спинку, левретка. Молодая женщина говорила очень громко на плохом английском и стояла при этом в позе, рассчитанной на то, чтобы вызвать всеобщее внимание. Она не видела, бедняжка, что у нее за спиной собачка, кряхтя и пуча глазки, выкладывает спиралькой дурно пахнущую длинную какашку. Эндрю смеялся беззвучно, с закрытыми глазами, плечи у него тряслись.