Мужчина зажег несколько свечей, и теперь я видела обстановку комнаты, которая мне уже была знакома. Книги в шкафу, акварели, шторы цвета слоновой кости, цветастые подушки на диване. Они не знали – ни он, ни она, – что я уже была в их квартире. Они, конечно, полагали, что я здесь впервые. Но в полумраке комната казалась другой, внушающей беспокойство, почти страшной. По ней то и дело скользил неумолимый луч маяка.
– Вы хотели мне что-то сказать?
Ее голос – хрипловатый, спокойный, доброжелательный. Я выпрямилась и посмотрела ей в глаза, в эти черные зрачки, в которых отражались и порхали огоньки свечей.
– Я знаю, что это вы.
Я проговорила эти слова уверенным, не допускающим возражений голосом.
Я видела, что они оба, каждый по-своему, пытаются понять смысл моей фразы. Крутят ее во все стороны, разбирают на части, изучают, препарируют, но эти несколько слов, такие незначительные, продолжали жить своей жизнью, колыхались в воздухе между нами, словно каллиграфическая надпись, сложенная из огненных букв. Его рот приоткрылся, в глазах появился странный блеск. Она качала головой, не понимая.
Я сказала:
– Нет смысла отрицать. Я знаю, что это вы.
Эва Марвиль шагнула ко мне. Теперь она была совсем близко. Когда она попыталась ко мне прикоснуться, я отстранилась. Грохот грома заставил ее замереть на месте. Но она быстро взяла себя в руки.
– Простите, мадам, но я не понимаю, что вы имеете в виду. Ее муж, поджав губы, передернул плечами.
– Вы являетесь к нам, как к себе домой, и несете чушь!
Я почувствовала, как мои губы складываются в устрашающую улыбку.
– Что ж, я освежу вам память. Я хотела все высказать сегодня утром, когда пришла в ваш магазин, но не смогла. Я подождала еще немного и решила прийти вечером. Полиция постучит в вашу дверь рано утром в понедельник. И сделает свою работу.
– О чем вы говорите? – жалким голосом спросила Эва Марвиль.
Испытывала ли она страх? Со стороны казалось, что она сбита с толку, растеряна.
Электричество вернулось внезапно. Освещение было белым, безжалостным в сравнении со светом свечей. Лицо мужа было бледным, лицо Эвы Марвиль – красным, почти пурпурным. Кожа у нее на шее и груди тоже покраснела, но только крупными некрасивыми пятнами.
– В мае вы сбили мальчика. Это был мой сын. Он в коме.
И снова после моих слов – молчание. Эва Марвиль нервным движением потерла шею, потом этот жест повторился снова.
За окном гроза начала успокаиваться, дождь стал менее густым и сильным.
– Думаю, вы ошибаетесь.
– Нет, я не ошибаюсь. Свидетели запомнили номерной знак машины, которая скрылась с места происшествия. То был «мерседес» старой модели, коричневого цвета. 66 LYR 64. Это вам о чем-то говорит?
Было похоже, что она размышляет, пытается сосредоточиться. Я сказала себе, что она разыгрывает комедию. Да, из нее получилась бы неплохая актриса!
– Это и вправду мой номер. Но это невозможно! Я никого не сбивала. Я бы это запомнила!
Ее муж молчал. Он смотрел себе под ноги. Потом перевел взгляд на свои руки. Он выглядел ошарашенным.
– Я пришла посмотреть на вас, поговорить с вами, чтобы понять… С тех пор как я узнала, что вы были за рулем и что у вас есть дети, я пытаюсь понять, как вы могли такое сделать – сбить подростка и уехать?! Полиция придет к вам послезавтра, но я прошу вас объяснить мне это сейчас. За этим я и пришла.
Эва Марвиль снова потерла шею. Она качала головой, дыхание ее стало прерывистым, она едва не задыхалась.
– Вы понимаете, в чем меня сейчас обвинили? Это ужасно! Я не сбивала вашего сына, я вообще никогда никого не сбивала! Вы с ума сошли! Да, вы сошли с ума! Кем вы себя вообразили?
Теперь она кричала, и в ее голосе не было приятной гортанной хрипотцы – он был пронзительный, резкий, словно сирена. Невыносимый.
И я тоже стала кричать, так же громко, как и она:
– Хватит! Вы говорите так, потому что поняли – для вас все кончено. Вы прекрасно знаете, что это правда. Вы испугались и пытаетесь защищаться. Я по лицу вашего мужа понимаю, что так это и есть. Он был с вами тот день, правильно? Вы были за рулем, а он сидел рядом. Вы оба – трусы. Чудовища! И я надеюсь, что полиция сделает свою работу и вы получите самый большой срок из возможных!
Она посмотрела на него. Он показался мне еще более бледным, чем минуту назад. В лице его не было ни кровинки.
– Дан, скажи что-нибудь! Как она может обвинять нас в таком кошмаре?
Наконец он осмелился посмотреть мне в глаза. Вид у него по-прежнему был ошарашенный, он подыскивал слова.
– Вы ошибаетесь, это были не мы, не она. А теперь уходите, с нас хватит. Уходите!