Василич окончательно проснулся. Ноги затекли от неудобного сидения на складном стуле. Он потянулся, захрустел суставами, задвигался.
Светлое утро. Тёплая испарина после дождя. Солнце поднималось за лесом.
В тишине тенькала невидимая птица. Ворон сыто прокаркал, другой лениво ответил ему из-за речки. Роса на траве тяжёлая, туманная в нарождающемся утреннем тепле. Деревья живописно располагались по сторонам лужайки, словно кулисы, а сама лужайка – сцена посередине.
Дятел завтракал, долбил глуховато по дереву. Василич посмотрел в ту сторону. Круглая голова мелькала красным беретом, прикладывалась часто к стволу. Потом долетал стук.
– Как сверхзвуковой самолёт, – подумал Василич, – сперва пролетает, а уж потом звук.
В палатках послышалась возня, и на белый свет стали появляться Боб, Геныч, позже всех – хмурый Михалыч.
Над лесом на бреющем пролетел лёгкий самолёт.
– «Яковлев – восемнадцатый». «Парта», – сказал Василич.
Самолётик взмыл, выключил двигатель и стал падать, нагнетая тишину.
– Опа! – закричал Геныч. – Щас ка-а-а-к долбанётся!
– Ничего! – сказал Василич. – Это пилотаж. У земли движок заработает.
И действительно, самолётик взревел мотором, опасно взмыл над самым краем леса, стал карабкаться свечой, опираясь лишь на силу мотора и на поверхность приподнятого крыла.
Молча смотрели, задрав головы, как лихо он выполнял фигуры пилотажа.
– От, Василич, – сказал Михалыч, – А давай-ка мы по полёту самолёта будем загадывать – эту, как ты там называл? Не уложил в памяти с первого раза!
– Ауспиции – гадание по голосу или по полёту, скажем – совы или орла! О, видишь, – Василич показал рукой в небо, – справа заходит, это хорошо!
– А у нас и по голосу, и по полёту – всё хорошо! – сказал Михалыч.
– И в конце – мёртвая петля и финиш! – подытожил Геныч. – Конец загадкам!
Засмеялись и пошли умываться.
Исход
От «Юшки» – метро «Юго-Западная» – Боб добирался на автобусе до платформы Очаково. Асфальтовая тропинка петляла между заборами ДСК и таможенной зоны. Наказистая растительность, горы мусора. В основном бутылки из-под пива, пакеты от соков, коктейльные жестянки – лёгкие, гремучие, как шары созревшего перекати-поля. Унылый пейзаж. Раз в год, к майским праздникам, таджики собирали всё это в большие пластиковые мешки и вывозили. Продираясь сквозь кусты, красили забор ДСК нежно-салатовой краской. На короткое время одна сторона обретала вполне пристойный вид. Таможня свою сторону «не замечала».
Дальше – влево по рельсам, и принимая вправо – на маневровый путь, через стрелки, по шпалам. Острая крупная щебёнка вылетала из-под подошв, ноги разъезжались, вязли.
Мимо мчались поезда на Украину и обратно, пригородные электрички. Здесь росли густые кусты, деревья, были протоптаны тропинки. В зарослях изредка собирались гастарбайтеры, разводили костёр, выпивали. Звучали хрипловато заунывные восточные мелодии. Сидели на корточках, громко разговаривали, вспыхивая жёлтым золотом зубов. На следющий день в кустах валялись две собачьи головы, белели кости и пировали вороны.
Лето уже началось. Тёплое и дождливое. Зелень буйно разрасталась, закрывала неприглядность маневрового пути, в ней пели невидимые птахи, гнездились вороны и сороки. Казалось, что это не Москва, а какой-нибудь небольшой российский городок, каких и не сосчитать. Сонный, неторопкий, неучтённый в нынешних народнохозяйственных планах и забытый цивилизацией за ненадобностью.
Боб семенил по шпалам, словно по ступенькам длиннющей лестницы. Трава пробивалась из-под рельсов, зелёная, влажная после ночного ливня. Джинсы моментально намокли, потемнели почти до колен, отяжелели, тянули вниз. Словно в воду вошёл, не раздеваясь.
Скорчившись, положив голову на рельс, спал хилый мужичонка. Рядом валялся использованный шприц. Боб попытался его приподнять, перенести на безопасный откос, но тот цепко ухватился за головку рельса. Боб подёргал несколько раз лёгкое тельце. Мужичонка посмотрел бельмасто-белыми глазами без зрачков, словно не из мира сего, промычал:
– Пошли вы все! Я жить не хочу!
Боб оставил его в покое, постоял рядом. Решил, что здесь, на запасном пути, страдальца всё-таки заметят и уберут. На всякий случай прошёл вперёд, выдернул указатель «Граница станции», вернулся, воткнул с силой между шпал, чтобы обратили внимание, когда в эту сторону поедут. Не караулить же горемыку!
Пошёл дальше.
Громыхнул маневровый тепловозик, требовательно высвистал идущим:
– Пошли прочь! Не шатайтесь тут!