Боб на ходу подхватил здоровенную дубину и рванул на выручку. Он бил по чему попадёт, псы с воем и визгом отлетали, разбегались. Однако Рексону кто-то успел цапнуть. Он поскуливал, облизывал ранку. Боб принёс из аптечки перекись водорода, промыл, забинтовал. И теперь Рексона всякий раз показывал Бобу лапу: докладывал, как идёт выздоровление.
Щенки приблизились.
Рексона ощетинился, рыкнул. Куда подевалась его ласковость!
Прыгнул на ближнего, Пухлика, повалил на землю, вцепился в горло. Тот взвизгнул. Второй опустил голову, поджал хвост, неуверенно двинулся к Бобу. Рексона зарычал, привстал. Острые белые клыки обнажились, нос наморщился. Щенок лёг на землю, пополз к Рексоне, всем своим видом выражая покорность и подчинение воле вожака.
– Законы настоящей стаи! – подумал Боб. – Они смогли вернуться в это состояние.
Они ближе к природе. Часть природы. Человек уже не сможет вернуться в первобытно-общинный строй. Знания уводят его всё дальше. Становится ли он от этого лучше?
Он достал из пакета бутерброд с ветчиной, протянул. Рексона аккуратно взял его зубами, отошёл в сторону, повернулся спиной. Холка вздыбилась. Боб незаметно тиснул по бутерброду молодым псам. Они мгновенно спрятали их в пасти. Сглотнули. Было видно, как бутерброды «прокатились» по горлу. И когда Рексона повернулся – уже смотрели на него как ни в чем не бывало. Прямо в глаза. Удивлённо, не мигая. Словно не успели спрятать дневник и подтиснули его под задницу.
Псы потрусили в сторону станции. Боб шёл и думал:
– Надо будет прикупить канат, скобы. Ботинки, каска, рюкзак, роба, тельняшка – уже есть. Батарейки, большой фонарь или аккумулятор. Нож не забыть. Компас. Спички. Зажигалки – несколько штук. Сигареты, энзэ, запаять в полиэтилен, чтобы не промокли. Дозиметр – с Василичем переговорить надо будет. Фотоаппарат.
Он дошёл до большой бочажины, огороженной старыми ящиками и горбылём, переплетённым кусками бечёвки, старой проволоки. Самопальный вольер.
По краям рос камыш. В нём прятались уточка и шестеро утят. Поначалу было восемь, но двух сожрали собаки. После чего гастарбайтеры, которые ходили тут на работу, на большую продуктовую базу, сделали эту выгородку.
Уточка настороженно крякнула. Утята перестали пищать, затаились.
Боб достал из кармана куртки большую горсть перловки и кинул. Утка крутила головой, поглядывала чёрными бусинами глаз.
Он спустился с насыпи. Пошёл к цеху. Утка крякнула снова. Боб оглянулся. Она охорашивалась, открывала клюв, словно что-то хотела сказать. Ныряла кверху хвостом, находила в воде корм.
Утята вертелись вокруг, учились жить и добывать хлеб насущный.
Пушистые, глупые серые комочки.
– Надо будет позвонить Семёнычу, – продолжал размышлять Боб. – У него большой архив собран по истории Москвы. По моей теме. В Интернет, конечно, слазить. На этом всемирном чердаке – что только не пылится!
Он позвонил Семёнычу на неделе. Условились встретиться в субботу.
Боб купил мясной фарш, молоко, молодой картошечки, сливочного масла, огурчиков «малохольных» у метро. Чаю, тортик творожный, перцовки бутылочку, зелень, помидорчики. И пошёл в гости.
– Что ты, Борис Иваныч! Еды накупил, как в голодный год! Кто ж это всё есть-то будет? – замахал руками Семёныч. Глаза – синей детской глазури, улыбчивые – никакой старческой мути. Только что в нос Боба не лизнул.
– А вот мы и съедим!
Пока Боб делал паровые котлетки, отваривал картошечку, резал в длину огурчики, Семёныч пересказал, какие новинки ему удалось отыскать в книжных магазинах.
– Столько всякой хрени понаписано! – удивлялся он, словно ученик шестого класса. – Ну, все подались в писатели! А мне Татьяна Николавна завсегда насоветует – где солома, а где настоящее. Душевная женщина! Такая внимательная, и всегда с причёской!
Светилась белая щетина на щеках, круглилась короткой стрижкой голова, как на чёрно-белом фото «папы Хэма», любимого писателя, висевшем здесь же, над холодильником «Минск-15».
Боб накрыл стол. Перцовочка как раз нормально охладилась. Разлил по-первой.
Семёныч ел с удовольствием, нахваливал. Бобу нравилось, как он ест – неторопко, аккуратно, уважительно к еде. И он тоже радовался – как луна, отражённым светом.
Тарелки в мойку скинули. Боб стал мыть, Семёныч запротестовал, забрал у него губку. Сам помыл.
Боб закурил. Семёныч заварил чай, подсел к столу.
– Ну, что на душе?
Боб рассказал о своей находке, о первой попытке проникнуть в тоннель.