Горит хорошо, значит, нет ядовитых испарений, можно двигаться.
Он надел рюкзак поплотнее.
Переложил в правую руку кайло, в левую взял мощный фонарь и осторожно пошёл вперёд. Ход под ногами бугрился неровностями. Бахилы на ногах болтались, гремели при ходьбе, но так было надёжней.
Вскоре он понял, что тоннель опять ведёт вниз. Земля качнулась: где-то наверху и впереди двигался поезд.
Боб глянул на часы, засёк время. Потом тоннель плавно ушёл влево, выровнялся. Идти стало легче. Боб освещал себе дорогу, делая круговые движения фонарём, настороженно прислушиваясь, готовый в любую секунду отреагировать на любую неожиданность.
Свет исказился, и он увидел впереди новую галерею, которая пересекала ему путь в обе стороны под небольшим углом. Развилка. Он повернул влево. Вскоре звук и лёгкое содрогание грунта прекратились. Он понял, что удаляется от железной дороги.
Коридор был бетонированный, сухой. Пол искрился песчинками. Боб двигался по нему довольно быстро, в полный рост, смело погромыхивал сапогами. У него поднялось настроение. Он почувствовал себя увереннее.
Ему казалось, что он самый первый идёт к метро, начинающимся утром нового дня, а другие ещё только проснулись, вскочили, поняли, что безнадёжно проспали, и спешат за ним вдогонку.
Вскоре впереди он заметил квадратный металлический люк в полу, примерно метр на метр. Ручка была притоплена. Он взялся за неё, с некоторым усилием потянул, испачкавшись колючей ржавчиной.
Крышка с сильным скрежетом подалась. Боб откинул её и увидел узкий лаз, уходивший далеко в глубину. Туда вели сильно проржавевшие скобы, чередующиеся зигзагом.
– Как иголки у «сатанинского дерева» – через одну, – подумал он.
Он посветил себе фонариком на каске, лёг на край лаза, потрогал верхнюю скобу. Она неприятно осыпалась кусками ржавчины, как тёмная халва, и было неясно – выдержит ли середина вес тела.
Он перевесил рюкзак на грудь, попробовал правой ногой скобу, слегка потоптался на ней, испытывая, и острожно полез вниз, вжавшись в тесное пространство колодца, опуская крышку на каску и плавно закрывая её за собой.
Ему показалось, что он слышит шум воды. Остановился, прислушался: где-то под ним бежал поток. Он спустился до низа, с большим трудом пролез в круглое отверстие, глянул под ноги. Несколько скоб вели к небольшому бережку, дальше матово блестела вода, а за спиной уходил назад кирпичный свод другой галереи.
Боб осторожно нащупал под ногами твердь, укрепился на ней, посветил. Стены белели проплешинами, с потолка свисали небольшие сталактиты. Воздух был влажным и смрадным. Поверхность воды походила на тёмный полированный стол, местами подёрнутый светлыми разводьями.
Звук резонировал, падал на воду. Ботдышался, ощутил, как трясутся и саднят руки, изъязвленные влажной ржавчиной.
Он повторил фокус с горящей бумажкой. Она горела хуже, чем в первый раз. Боб надел респиратор и огляделся по сторонам. Слева от него на высоте метра виднелись две трубы, врезанные в стену. В стене напротив была ещё одна. Все трубы были примерно полутораметрового диаметра, сухие.
Он попытался сориентироваться и определить свое местонахождение. Мысленно вернулся к началу, прошёлся ещё раз и решил, что находится недалеко от Кунцево.
Наверху была Москва, изрезанная транспортными кольцами, дорогами, шоссе, холмами и улицами, парками, плотно заполненная сотами домов, бетонных громадных ульев. У него возникло тёплое чувство от простой мысли, что кто-то сейчас пьёт чай на кухне, а кто-то смотрит телик, плещется в душе.
Он словно двигался внутри себя, в некоем тоннеле своего Я, и сейчас прикидывал, насколько правильно было свернуть именно сюда.
Он перешёл речку, присел на край трубы, опустил респиратор на подбородок и закурил. Было начало двенадцатого.
– Что сейчас делает Нина?
Он сослался на срочную работу и предупредил, что будет звонить завтра или в воскресенье, потом зайдёт в гости.
Он представил её в домашней одежде, милую и невероятно далёкую. Но тут же приказал себе не отвлекаться и не расслабляться. Кинул окурок в воду, тот зашипел обидчиво и затух.
Боб встал, вздохнул, надел респиратор.
Он вышел к заброшенной галерее. Болотисто коричневели лужи, кособоко привалился к стене вагончик проходчиков. Промасленная ветошь, обрывки газет, баночка из-под горчицы – таких уж и не делают. Отбойный молоток без жала. Если бы не толстый слой бурой пыли, могло показаться, что тишину сейчас нарушит ядрёный мат. Слова отскочат от свода, грубый голос бригадира прервёт перекур, и всё оживёт вместе с человеческими голосами и тяжким гулом тоннельной работы.