Труб таких без счёта в неприметных местах огромного города. Одна секция прихвачена сверху и снизу проволокой в оплётке. Вниз уводят ступени-скобы, по которым они и должны были спуститься на площадку перед герметичной серой дверью. Он знал, как её открыть. Боб и Нина, вместе – по скобам, по очереди.
Снизу, из глубины шёл тёплый затхлый воздух человеческого скопища, разогретой резины и горячего металла, долетал приглушённо подвывающий звук трогающейся электрички. Он слушал эти звуки, ставшие за много лет родными, представлял, что сейчас делает машинист, сидя в кабине. Руки помнили каждое движение.
Сидел на рюкзаке, ёжился, кутался в старую ветровку. Турист, приготовившейся к сплаву по реке, поджидающий свою команду. Обычное дело в Москве.
Они должны были встретиться и спуститься в тоннель. Боб всё рассчитал. Схема была у Нины. Боб не рискнул хранить её у себя, показалось, что у неё будет надёжней.
Мобильник Нины был заблокирован. Домашний отзывался длинным сигналом, и всякий раз в первую секунду вспыхивала маленькая искорка надежды – вот сейчас подойдёт, возьмёт трубку:
– Бо-о-об.
Знакомо вскинется внутри тёплый всплеск, словно камешек упадёт в воду, обдаст весёлыми брызгами. Отпустит жёсткая клетка рёбер, вздохнётся глубоко. Всё выяснится, и окажется какая-то несуразица, то ли с транспортом, то ли вообще глупость, о которой сразу-то и не подумаешь, а уж тем более, не запланируешь загодя, в бесконечном забеге миллионов людей в большом городе.
Надо набраться терпения и ждать! Он повторил это несколько раз. Но с каждым новым приказом себе – всё неуверенней. Росла тревога, и вместе с ней нарастала боль, предощущением кошмара накатывала из глубины грудины, ныла, временами он задыхался на её острие, замирал, не в силах с него сползти, подчиняясь ей – не уходящей и уже безнадёжно-непоправимой.
Он вернулся домой, не помня себя, дороги. Шёл привычным маршрутом, впадая временами в оцепенение, отключаясь. Пока не выглянул из черноты бреда и не понял – вот он, дом. И дальше идти – некуда.
Он опустил рюкзак на пол, присел на него, не боясь примять, раздавить что-то внутри. Сейчас это было совсем неважно. Да он и не помнил, что там сложено, зачем и сколько – напрочь забыл.
Включил везде свет.
– Господи, отпусти меня, избавь от мучений! – взмолился он, глянул в угол, туда, где на комоде стояли намоленные образки.
На него наплыл вязкий сироп знойного забытья.
Жёлтое пшеничное поле, насколько хватает взора, только вправо, на всхолмке, зеленеет лес. Безоблачное синее небо. Невообразимо высоко – птица. Ещё выше – серебристая, скошенная назад стрелка лайнера. Боб несёт на спине маленького сына. Жарко. Сын смеётся беззвучно, подпрыгивает, как на лошадке.
– Скоро лес – там тень. Я упаду под куст, закрою глаза, отдышусь, – подумал он.
Он очнулся. Встал, сперва – на четвереньки, потом выпрямился. Скинул одежду прямо на рюкзак, словно в прорубь нырять собрался.
Посмотрел на себя в зеркало. Неопрятно торчащие волосы, сутуловатые плечи, родинки там и сям. Бледная свеча в кривых зеркалах гиперболоида! Ужаснулся чужому, посеревшему, осунувшемуся лицу.
Похоже – начинается жар. Он потрогал пылающий лоб.
Закрылся в ванной. Встал под душ и, назло себе, кому-то пока непонятному, включил холодную воду. Его начало трясти в сильном ознобе. Он заткнул пяткой слив. Вода быстро добежала до колен, обожгла. Он перестал чувствовать ноги, словно вошёл в студёное пекло, и теперь ждал, чтобы, уже пообвыкнув, равнодушно погружаться дальше, брести на глубину, перебирая одеревенелыми, непослушными ногами. Он опустился в ледяную купель гибельной иордани, начиная гореть от охватившей стужи, сползая по шершавой поверхности старой ванны.
– Нет мягкого ила, только зло стёртой эмали, а вода вот так – добежит до горла, застудит горячее внутри, и сердце оперится льдистыми иголками, потом лопнет, вывернется рваными, красными краями и успокоится. Превратится тело в звонкое, холодное стекло. Рассыплется от прикосновения на мелкие острые кусочки.
Потом надо будет собрать их в большой, тяжёлый тигель, расплавить и попытаться вновь влить в границы прежней формы.
В какой-то краткий миг ему стало жарко, словно обдало горячим облаком пара. Неведомая сила уперлась в затылок, вдавила в воду. Он погрузился с головой в студёную купель, вода плеснула прозрачной волной через край. Он хлебнул, задохнулся от хлорной вони, неожиданной острой боли, закашлялся с надрывом, громко, надсаживая, раня горло. Понимая, что в нём что-то меняется, забормотал: