Музыка гремела безостановочно, словно прокатный стан. Боб жестом предложил вернуться.
Нина согласно кивнула. Он поцеловал ей руку. Без намёка на пижонство, легко, естественно. Слегка приобнял Нину за талию. Почувствовал тепло разгорячённого тела, рядом, совсем близко, и оттого волнительно.
Они вернулись к столику. Попили тёплого душистого чая, утолили жажду.
– Пойдемте на улицы, скверы, площади. Понесём свою радость людям, – предложил Боб. – Здесь трудно говорить. Здесь только движение, а мне хочется общаться.
Они прошли по Трёхгорному валу. Напротив был пустынный зимний парк. Чёрные, голые деревья, белый снег.
– Пустынный город, – сказал Боб. – Вы не боитесь ходить ночью?
– Нет. Это мой город. Я люблю старинную Москву. Божедомку – родину Достоевского. Он прожил там двадцать четыре года, до ареста. Остоженку Тургенева. Бунина на Поварской – три окна. Булгаков, конечно. Уж про Пушкина – молчу!
Впервые за вечер он посмотрел на часы.
– Вы помните, вчера – уже вчера, а лишь только вчера – было Сретенье. Начался первый век нашей эры. Дева Мария пришла в храм. И младенец встретился со старцем Симеоном, которому было предсказано Богом, что он не умрёт, пока не встретит посланника Божия. И прожил праведный старец триста лет, и увидел Марию с младенцем, подошёл, взял на руки Иисуса и благодарил Бога. И встретились зима с весной, и наступил древний праздник – Сретенье.
– Я спокойно отношусь к таким вещам.
– Сретенский монастырь – в противоположной стороне, на Большой Лубянке, а рядом – Рождественка, Колокольников. Последний переулок. Можете себе представить – в Москве, в самом центре – переулок с таким названием? А вы где живёте?
– В Москве, – улыбнулась она. – На Преображенке.
– Значит, соседи! Я – в Сокольниках, – соврал он. – Там в старину селились сокольничие, для царской забавы.
Ему не хотелось признаваться сейчас, что он снимает угол в Бирюлёве. Вряд ли она согласится поехать в такую даль. Ему не хотелось её отпускать.
– Поедем… те – ко мне? – волнуясь, предложил он.
– Вы – потомственный сокольничий?
– Нет, я обычный белобрюхий… винтокрылый черноклюв.
– Как краснозобая казарка? – засмеялась Нина. – Я не знаю, откуда, но почему-то помню именно её, а не других пернатых.
– Сокол хватает на лету, убивает, а я… я расставил сети. Нет! Сети у паука. Я – птицелов, тенета я расставил и в замысел поверить вас заставил.
– Не повредите мне шикарного блестящего оперенья!
– Можно – на «ты»?
– Можно, поэтам всё можно. Они же – как дети!
– Отрастёт новое оперение, прекрасней прежнего, покроет прекрасное тело, я буду ревновать его, вас, тебя – ко всем прохожим… А жизнь – одна.
– А реинкарнация? Сансара?
– Эта жизнь – единственная, неповторимая. Как ты, – хотел прибавить он, но промолчал, боясь показаться банальным. – Химия, физика, география и чистописание. В том смысле, что пишется сразу начисто, и нет возможности вымарать, исправить. Есть только возможность не допускать ошибок. Банальность, но какой невероятно важной кажется она сейчас. Потому что я сам её открываю – здесь и сейчас. – И ещё – она связана с вами, хотелось прибавить ему, но он промолчал.
Нина внимательно слушала.
Он остановил тёмно-вишнёвые «жигули».
Они сидели на заднем сидении. Спящий ночной город пролетал мимо. Уютный, значительный, таинственный, как молчаливый заговорщик, знающий их намерения.
– Ты устала?
– Нет. Хотя вечер получился длинный.
Они подъехали к тёмному дому на Соколиной горке. Внизу шумела Русаковская улица, выплывала к Площади Трёх вокзалов, несла на своей спине к лукоморьям перронов путешествующий народ.
Боб расплатился. Подошли к дверям. Он стал нажимать кнопки кода, они вскрикивали коротко.
– Кто ты? – спросила она.
– Не знаю. Можешь ли ты ответить на этот вопрос? Тогда я попытаюсь сделать то же самое.
– Я женщина своего времени.
– Я заметил ещё вчера. Мы – современники.
Боб раскрыл двери, предлагая Нине войти в тихий, чистый подьезд.
Лифт застучал, заторопился, словно соскучился, но задремал, пропустил момент прихода долгожданных гостей.
Как близко её глаза в этом старом лифте на двоих.
– Время течёт в тебе, – сказал Боб. – Постоянно. Твои маленькие часы. Они – только твои. И Луна их заводит, эти маленькие ходики. – Он приложил ухо к её груди, к прохладной ткани пальто. – Слышишь? Я слышу!
– А я слышу, как твои слова гулко отдаются во мне. Я знаю, о чём ты молчишь.
– Они стучат в твоё сердце?
– Да, и будоражат воображение.