То, что с ними – стряслось? Произошло? Родилось? Или только начинает зарождаться? А может, уже уходит, в эту самую секунду, невозвратимо, чтобы вернуться по-другому, с другими, в другом месте и времени?
Прости – зерно не взошло, не проросло. Пустоцвет.
И тень моя, тоскуя, сюда уж не заглянет – пролетит мимо облачком и растает, как грустная улыбка человека, проходящего мимо зеркала.
Всё.
Противный ор вороньей стаи. Она кружится вокруг храма напротив.
– Стресснятина, – пробормотал Боб во сне.
Нина вздрогнула, но не проснулась, прижалась теснее.
– Не уходи! Останься! – явственно сказал он.
– Я здесь. – Ответила, не просыпаясь, обняв крепко и осторожно.
Боб разлепил глаза. Назойливо верещал мобильник, оставленный в кармане джинсов, откуда-то из коридора. Что-то бубнил Эдичка. Боб повернул голову.
Нина спала, повернувшись спиной, подложив обе ладошки под левую щёку. Из-под локтя виднелся уголок груди. Небольшим бугорком беззащитно приподнялась лопатка…
Боб залюбовался ею.
Мобильник продолжал верещать.
Он осторожно откинул одеяло.
Тонкая талия, крутое бедро и три родинки в долине изгиба. Родное. Встал. На полу у тахты маленьким комочком её трусики, кожура запретного плода.
Пошлёпал босиком в коридор.
Джинсы валялись на полу у шкафа. Он долго копался, пока достал телефон. Прошёл в ванную и, глядя на свою помятую физиономию в зеркале, сказал:
– Слушаю.
– Ну, как ты там, брачный аферюга – всё ли нормально? – спросил Геныч.
– Да. А что случилось?
– Всё окей. Масть пошла, девочки закувыркались! Я у Люси заночевал. Знойная женщина! Сахара!
– Я слышу – песок скрипит на твоих зубах. – Боб зевнул.
– Мечта всех поэтов всех врёмен и народов. Ты-то как? Ночь неги и страстей?
– Нормально всё, не волнуйся.
– Мало ли аферисток. КАЛОфелин какой-нить подсыпят или ещё чего учудят!
– Который час?
– Десятый.
– Утра?
– Ночи!
– Рановато. Сегодня же суббота. Дал бы поспать хоть немного, садистюга бытовой! Ты где?
– У подъезда.
– Даёшь! Мы ещё спим.
– Подъём! – отдал короткую команду Геныч. – Вставай, штанишки надевай, а я пока схожу в кафешку у метро, через часок подвалю. Постарайся тихо, Эдичку не травмируй. Очень я за него волнуюся, волнуюся я – ты это-то понимаешь? Или сказать по буквам?
Боб выключил мобильник, плеснул в лицо холодной воды. Посмотрел в зеркало внимательно, в глаза себе, словно спрашивая того, вчерашнего – всё ли так, как надо? А как – надо?
Вернулся в комнату. Нина повернулась, открыла глаза. Ясные, и в каждом – по огромному знаку вопроса. Он стоял и откровенно любовался ею, тёплая волна желания нарастала в нём. Нина улыбалась. Потом подтянула одеяло, прикрыла грудь, прихлопнула вокруг себя, обозначила границу.
– Зря. Если десять минут в день любоваться такой сказочной грудью, можно продлить себе жизнь лет на пять, а может, и больше! Начнём эксперимент?
– Моя грудь! Захочу – спрячу! – Показала язычок.
Боб присел на тахту.
– Любование позволяет домысливать. Любуются же японцы цветущей сакурой.
Он согнулся и от угла пополз под одеялом к Нине, нежно дыша на её лодыжку, бедро. Добрался до талии. Легко прикоснулся к жёсткой стрелке треугольника. Подполз к груди, нежно коснулся соска губами, потом – очень осторожно – свежей щетиной, слегка причмокнул. Сосок отозвался, стал упругим, затвердел.
Нина вздрогнула. Он вынырнул из-под одеяла, сделал страшное лицо.
– Я тебя не боюсь! – засмеялась она.
Он обнял её за плечи, хрупкие, податливые, прижал к себе. Потеребил языком мочку уха.
– С праздником! – Ах ты… Златоуст! Коварный лис! – возмущённо задохнулась Нина. Сказки японские, а сам!
– Я коварный лисиц! – улыбнулся Боб. – Сегодня Всемирный Праздник Объятий!
Нина чмокнула его в шею. Он откинул одеяло. Стал гладить её грудь, потом другую. Рука опустилась ниже. Она потянулась к нему, и всё остальное стало неважно. Мысли ночные, мрачные фантомы, зима за окном. Где-то, в самой глубине, – зародыш весны.
Сквозь неплотную штору пробилось солнышко, захороводились золотистые пылинки.
– Их притягивает Солнце, – сказал Боб. – Пылинки тяготеют к нему, так зарождаются планеты.
Он поцеловал её возле маленького уха, отвернулся, чтобы не задохнуться от нахлынувшего восторга.