– «Лук амура», – сказал он.
– Что?
– У тебя губы красивой формы. Называется – «лук амура». Ты прекрасна, маленькая женщина.
Она повернулась к нему лицом. Смотрела в глаза, тоже изучала. Радовалась и гадала – кто же перед ней? Боясь до конца поверить в то, что это прекрасное происходит именно с ней, и, желая продлить его подольше.
Боб наклонился, поцеловал грудь. Потом просунул голову ей под руку, словно раскрывая изнутри, поцеловал вторую грудь.
– Обеим, чтоб без обидок!
– Обоим или обеим?
– Обеим. «Грудь» женского рода.
– Кто ты, незнакомец? Путник или странник?
– Странник. Странный – значит из другой страны. Из соседней.
– Из знойной и горячей.
– Мачонка! В смысле – маленький мачо. Есть же русский вариант – мальчонка.
Нина засмеялась, и Бобу было приятно, что он так удачно вызвал её смех. Он нравился ему лёгкой хрипотцой внутри.
– Примерно тридцать тысяч лет тому назад на земле жили красивые люди. Звали их асуры. А сейчас я накрою тебя одеялом, обниму и расскажу сказку. Приготовься слушать, мой маленький дружок, я поведу тебя в далёкие времена и неведомые дали, по запутанным лабиринтам истории и хитросплетениям человеческих жизней…
Нина повернулась на бок, подложила ладошки под левую щку и во все глаза смотрела на Бориса. Потом решительно встала, вышла, восхитив его естественностью, грацией. Ослепила белизной тела. Вернулась с гитарой. Положила ногу на ногу, обняла жёлтый бочок, приподняв грудь, и речитативом пропела:
– Анна Ахматова, – сказала Нина, перебирая струны. – Когда надоедает заниматься вязанием, болтовнёй по телефону, блужданием по Интернету и хочется покоя – я вслух читаю стихи. Вот такие – запоминаю. Они сами ложатся на память, как тропинка к дому, льются, звенят, и я перестаю ощущать пустоту.
Помолчали. Она отложила гитару, нырнула под одеяло, сжалась, согреваясь.
– Смешная будет сказка? Страшная?
– А какие больше любят слушать маленькие девочки?
– Про принцес и смешные.
– Женщины смеются реже мужчин, – сказал он.
– Личный опыт?
– Научный факт. Опыт у меня – нулевой. Так вот. Хочешь – я расскажу тебе про удивительных людей, которые были равны богам…
Асуры были высокие – до пятидесяти метров ростом.
Жили единым народом, без войн, катаклизмов. Были успешными и развитыми. Совершали межгалактические перелёты. И было у них три воздушных города – железный, серебряный и золотой. Ничто не мешало им развиваться, расти и процветать. Но настигла их страшная болезнь – гордыня. Возомнили себя выше богов, поддались этой болезни. Завидуя богам, стали проявлять гнев, хвастовство, воинственность. Захотелось власти! Раньше асуры жили на вершине, вместе с другими богами. На празднике правителя богов асуры выпили много вина, такого крепкого, что его запрещали пить другим богам. Ослабев и опьянев, они не смогли сопротивляться правителю. Он сбросил их вниз – туда, где теперь мир асуров. Они узнали, что их выбросили из мира богов. Посмотрели на деревья и всё поняли.
Боги сожгли их воздушные города. Превратили их самих в демонов.
Спасаясь, асуры проплавляли лазерами тоннели, уходили под землю. Эти тоннели простираются под всеми континентами. Уходят на большую глубину. Это единая система. Самообеспечиваемая, саморегулиремая. Почти не исследованная людьми. Там, где асуры подходили близко к земному ядру, на больших глубинах, раскалённая магма поднималась к поверхности, и образовались точки повышенной энергетики. Места Силы, Точки Силы. Москва стоит на нескольких таких точках, поэтому народ в Москве такой энергичный! Но если всё правильно сложить и посчитать – мне видится точка проникновения в этот лабиринт. Реальность? Мечта? Сейчас мне это важно.
Он замолчал. Потом спросил неожиданно:
– А ты пошла бы со мной вместе на поиски этой цивилизации? Ника-Никоша.
Но она спала. Ясное лицо. Ровное дыхание. Только лёгкие тени легли сиреневой подковкой под тёмным полукружием больших ресниц.
Боб смотрел долгим взглядом, и было в ней что-то, что сближало его с этой женщиной. Делало удивительной в его глазах. Сильнее, стремительней с каждым мгновением.
– Ты что-то спросил? – тревожно вскинулась она. – Бо-о-об! Что случилось? А?
Обняла его крепко, сжалась внутри его рук, словно прячась от чего-то смутного, увиденного только что, в короткое мгновенье горячего забытья, обострённо понимая, насколько хрупка эта защита: но ничего не изменить, и надо ценить эту пылинку и радоваться, что она есть.