– 987… – начала Маша-Инесса.
– 4591! – закончил Витёк. – Проведём остаток вечера за табльдотом? По бокалу терпкого «кьянти»?
Он был как рыба в родной воде. «Просекал фарватер».
– Господи, откуда у него такой «мусорник» в башке, – подумал Боб, начиная трезветь. – И она сейчас совсем другая. Вынули рыбку из воды, и она потеряла прелесть окраски.
Девица скорчила недовольную гримаску:
– Скучновато, парни!
– А что ещё делать, если застала пурга, до стойбища махать и махать по тундре, и ягель не достать из-под жёсткого наста, – вернулся Витёк к родной теме. – Мы же знакомы – вечность! И впереди у нас вечность. И целая ночь неги и страстей!
– Вы мастер разговорного жанра? Массовик-тундровик? – спросила она.
– Я люблю тебя, жизнь! – ответил Витёк и поднял руку. Как кролик из цилиндра, выскочила очередная «копейка».
Боб сел рядом с водителем. Витёк и Инесса – сзади. Смех, вздохи, чмоки. Возня. Водитель изредка, смущаясь, посматривал в зеркало заднего вида. Стыдливо переводил взгляд, делал подчёркнуто-равнодушное лицо.
Боб не удержался и тоже мельком глянул. Инесса достала из сумочки большую, как пуговица от пальто, оранжевую в свете мелькающих фонарей пилюлю и положила Витьку в рот:
– Милый, береги себя!
Боб стал смотреть на дорогу. И понял, что завидует им. Наверное, поэтому и получилось так:
Незаметно приехали.
Слева и справа на лавочках – посиделки. Клуб по интересу. С воблой, пивом, семечками. Матом, сигаретами, заплёванным асфальтом. Настроены на скандал, драку. Иначе – зря выпивали, что ли? Дискотека по-русски. Мегаполис? Деревня деревней!
Боб стал прощаться, но Витёк категорично взял его под локоть.
Второй рукой Витёк придерживал под локоток Инессу. Да она и не противилась.
Дома он налил в чайник воды из фильтра, поставил на огонь. Вынул сыр, ветчину, батон нарезанный.
Инесса достала мобильник.
– Сынок? Привет, «гладкий человеческий детёныш!» Что поделываешь? Молодец! Закончилась? Не грусти, дитёныш! Завтра новую раскраску купим. Пойдём вместе и купим. Нет. Без няни. Ты и я. Конечно, скучаю. Ну – баиньки. Нет, я задерживаюсь. Нет. Утром буду. Целую, сын! – Захлопнула мобильник. Глаза повлажневшие. Вот сейчас она – настоящая.
– Воспитательный процесс – дело непрерывное! – изрёк Витёк.
Выпили по рюмке коньяка. Инесса пригубила и поставила рюмку на стол. Витёк пошёл показывать ей, где находятся ванная, туалет.
Зашумела вода. Сквозь шум было слышно – напевает какую-то песенку.
– И что я так напряжённо про неё думаю? Блюду нравственность? Ей это не надо, а тебе – тем более! – мысленно урезонил себя Боб.
– Ну, как «рыбка»? – спросил Витёк, блестя глазами.
Боб неопределённо пожал плечами. Устраивать дуэль за «право первой ночи»?
– Да ты ревнуешь, что ли? – Витёк удивлённо захихикал. Потом повёл Боба в большую комнату, приподнял сиденье дивана, там лежали постельные принадлежности.
Боб стал отговариваться: до дома – рукой подать.
– Спать здесь будешь! Всё! Однозначно! – отрезал Витёк. – Мы в ответе за тех, кому наливаем! Чуешь? По этой фразе плачет гранит! Не дай бог, не дойдёшь до своей яранги – я себя никогда, слышишь, Боб, – НИКОДА не прощу! Север меня правильно воспитал!
Боб понял, что спорить бесполезно. Витёк ушёл, прикрыл за собой аккуратно дверь.
Боб кинул подушку, вынутую из чрева дивана, включил бра. Подошёл к «стенке».
Отыскал подарок Витька – «Избранное», Н.В.Гоголь. Полистал, «Мёртвые души».
… «Везде поперёк, каким бы ни было печалям, из которых плетётся жизнь наша, весело промчится блистающая радость, как иногда блестящий экипаж с золотой упряжью, картинными конями и сверкающим блеском стёкол вдруг неожиданно пронесётся мимо какой-нибудь заглохнувшей бедной деревушки, не видавшей ничего, кроме сельской телеги, и долго мужики стоят, зевая, с открытыми ртами, не надевая шапок, хотя давно уже унёсся и пропал из виду дивный экипаж. Так и блондинка тоже вдруг совершенно неожиданным образом показалась в нашей повести и так же скрылась.
Попадись на ту пору вместо Чичикова какой-нибудь двадцатилетний юноша, гусар ли он, студент ли он, или просто только что начавший жизненное поприще, – и боже! чего бы не проснулось, не зашевелилось, не заговорило в нём! Долго бы стоял он бесчувственно на одном месте, вперивши бессмысленно очи в даль, позабыв и дорогу, и все ожидающие впереди выговоры, и распеканья за промедление, позабыв и себя, и службу, и мир, и всё, что ни есть в мире».