– А-а-а-а! – запричитала, словно в забытьи, и затихла. Только грудь поднималась, да лёгкая испаринка на лбу и над верхней губой.
Боб прикоснулся губами к её соску.
– Спасибо, Наргиз.
Она вздрогнула, открыла глаза. Улыбнулась немного рассеянно.
– Спасибо. – Ямочки проявились на щеках, превращая её в девчонку, искреннюю и бесхитростную.
– А почему мы говорим всё время шёпотом?
– В тантре рекомендуется молчать.
– Тантра закончилась, – возразил Боб. – Хочешь стишок?
– Хочу!
Она засмеялась:
– Танка одинокого самурая?
– Экспромт чистой воды. Мысль – как взмах ресниц.
Кто-то торопливо прошелестел по ковру коридора, настойчиво постучал костяшками пальцев в тонкую дверь.
– Прощай, радость за деньги! – грустно сказала она. Лицо поскучнело. Быстро встала с ложа, подхватила откуда-то сбоку алый шёлковый халатик, запахнула деловито. Сложила ладошки, поклонилась. Халатик распахнулся. Двойняшки-соски дерзко поманили, взволновали ненарошностью своего появления, вновь пробуждая желание.
Она прикрыла грудь. Кокетливый взгляд – мельком. Два «импульса» в чёрных глазах подмигнули, поманили и спрятались за ресницами.
Боб лежал, смотрел в складки шёлковой драпировки на потолке. Ему было стыдно.
– Предатель. Корчил из себя романтика, а сам – настоящий циник! Поддался минутной слабости. Но разве я изменил той – неведомой и почти незнакомой? Массаж – механическая радость, принёсшая отдых измученной плоти, но не душевный покой. И теперь одно торжествует, ухмыляется в своём довольстве, другое корчится от пощёчины. Как если бы я был с куклой, хорошо запрограммированной, симпатичной, но куклой, роботом. Да перестань кокетничать! Хорошо – и всё! – оборвал он себя.
В дверь вновь постучали, напомнили: «Время!».
Боб встал под душ.
За ширмой кто-то плескался, сплёвывал, мурлыкал вполголоса. Боб слегка отодвинул край ширмы. Вода шуршала по клеёнке. К нему спиной стоял голый Митяй. Вдоль позвоночника вертикально синела наколка: «Рабочий класс – становой хребет». По краю коротко стриженных волос бежали мелкие буковки: «раб кпсс». Он отковыривал чешуйки побелки с потолка, разжёвывал их, мурлыкая песню.
Боб задвинул ширму. Закрыл воду, растёрся, согреваясь. Чья-то смуглая рука просунула через шторку его одежду, положила её на стиральную машину.
В «предбаннике» за столиком сидели улыбчивый Геныч и хмурый Василич. Чуть в стороне стояли три «наложницы», потупив очи. Бутылка шампанского, разовые стаканчики, как в буфете на вокзале, и плитка шоколада «Алёнка», памятного ещё со школы.
Геныч размял плитку пальцами, откупорил шампанское. Оно сдержанно пух-х-х-хнуло, высунулось пузырчатым шариком за край горлышка и съехало вниз, в темноту толстого зелёного стекла.
– Я бы на этом флажке, – показал Геныч на горлышко, – писал: «При утечке газа – звонить 04»!
Он наливал в стаканчики, пена быстро заполняла их и так же быстро исчезала, снова нахлобучивалась на края стаканчиков, пока они не наполнились до самого верха. Сбоку было видно, как выпрыгивали и разлетались в воздухе мелкие пузырьки.
– За тебя и твоё здоровье! – Василич поднял указательный палец левой руки. – Как сказал великий Михал Василич Ломоносов: «Легче настоящее здравие соблюсти, нежели потерянное возвратить!».
Выпили тёплую сладковатую жидкость. Самые шустрые пузырьки обстреляли кончик носа острыми шпажками. Слегка опьянило от расслабленности ли, от выпивки натощак, – но быстро прошло.
– Спасибо, парни, – сказал Геныч искренне. – И вам, юные кудесницы, южанки-тантричанки!
Шторка колыхнулась. Девицы заметили это, молча поклонились, засеменили гуськом к выходу. К напитку они не притронулись.
– Шторки – неплохая вещь! – подумал Боб. – Дешевле дверей, не хлопают. Можно незаметно уходить, приходить, подсматривать. Менять цвет, фактуру в зависимости от убранства комнаты. К тому же на Востоке с древесиной неважно.
Он был недоволен собой.
Вышли на улицу. Постояли. Боб и Геныч закурили.
– Какая-то недосказанность сконцентрировалась в атмосфере, – заметил Василич. – Вы не находите, господа?
– Воистину, – ответил Геныч, – какая-то неприкаянность в природе и настроении.
– Идеи летают в воздухе! Как снежинки, как упругие пузырьки шампанского! – продолжил Василич. – Надо лишь протянуть руку, и когда самая шустрая присядет на ладонь, тотчас же аккуратно поставить её на землю! Она встанет на ножки, начнёт ходить, говорить и радовать, и мир станет другим! Он станет лучше. Правда, ненадолго. Но о грустном – не сейчас!