– Мы – осколки разбитых часов! Ты – пружинка, я – шестерёнка! Мы ищем возможность быть полезными, но без стрелок – кому они нужны. А нас мучают вопросы: почему, как же так, нам ещё ходить и ходить, сноса нет! «Не кочегары мы, не плотники!» Страна готовила нас к другим подвигам, и мы болтаемся по инерции, как ромашка в проруби. Запустили нас в тоннель и говорят – успеете добежать до следующей станции, пока вам паровоз пятки не отдавит, – будете жить, а нет – мы не виноваты! И мы семеним ножками, суетимся, изображаем чего-то! На службе государевой платят мало. Воровать? Тоже надо уметь! В бизнесе – там акулы ходят стаями! – Геныч уронил голову.
– Какой вывод? – спросил Василич.
Геныч посмотрел на него долгим взглядом, словно что-то припоминая:
– Жизнь коротка – лови моменты! А пойду-ка я спать! Утро вечера мудренее. – Поднялся тяжело и, покачиваясь, пошёл в комнату. Рухнул на тахту, да так, что пружины взвизгнули под тяжестью. И захрапел, застучал длинный порожний состав, который пока весь не проедет – грохотать не перестанет.
Что толку на него злиться? Любуйся и жди, когда последний громыхнёт.
Выпили молча. Боб глянул на часы – почти пять утра. Что было дальше, утром не вспомнил.
Проснулся от настойчивого звонка в дверь. Разлепил глаза: лежит на коврике под батареей отопления на кухне.
Трель не унималась. Боб пересилил себя, встал, побрёл к двери. Замок, как назло, сразу не открылся.
Звонок не утихал.
– Чего вы там – война, что ли!
Наконец-то открыл. В дверях стояла дворничиха в форменной куртке. Куртку распёрло на груди, оттуда торчал знакомый жёлтый хохолок. Ба – Эдичка!
– Чёй-то вы – птицу заморозить решили?! – строго спросила тётка.
– Н-нет. – Боб плохо соображал спросонья.
– А он уже с ветки чуть не падал начал, как я его словила! – делилась она впечатлениями. – Вороны начали шуметь! Поднимаю голову, а он – о! – раскачивается! Вот-вот рухнет! Коты уже нафуфырились, носами крутют! Я бегом за стремянкой!
– Счас разберёмся, – сказал Геныч. Он тоже встал. – Спасибо, мать! Счас. – Вышел. Вернулся, протянул ей мятые пятьдесят рублей – Буду ходатайствовать в Совете Федерации о представлении на медаль «За безупречную дворницкую службу»! Открытое письмо федерастам!
– Да ладно вам! Всё шутите. – Дворничиха взяла деньги, сунула в боковой карман. – Ценная, видать, птаха.
– Гоголь привёз из Италии. Память о прабабушке. Она с ним состояла в переписке. – Принял осторожно попугая в руки. Эдичка поводил хохолком вверх-вниз, клюв открыл, лапку сморщенную одним когтем вперёд протянул, будто поздороваться хотел.
– Счастья вам в личной жизни, добрая женщина. Я бы не пережил его ухода! Это семейная реликвия! – Геныч закрыл дверь.
Василич вышел в коридорчик. Они прошли в комнату Эдички. Шаль валялась на полу, дверца клетки была приоткрыта, форточка тоже. Комната выстудилась.
– Шаль шёлковая, – сказал Василич, – соскользнула, а этот прохвост, видно, когтями клетку открыл. И – фьюить – на волю, на остров Сулавеси! В стаю какадучью! Кака… кака… довую.
– Какадиную, – помог Боб.
– Надо покормить парня! И согреть. – Геныч замотал его в шаль. Достал из клетки блюдце для воды, тарелочку. Пошёл на кухню, вернулся вскоре с остатками картошки. Творожок с другого края, орешки. Эдичка вертел головой, молчал. «Ирокез» расправит, уберёт, «щёчки» надувает, словно обиделся. А за что? За недосмотр!
– Не дай бог когти откинет! Он же стоит, как иномарка! – хлопотал Геныч.
Эдичка глотнул из блюдца. Встрепенулся, тряхнул головой, хохолок разогнал «на максимум», пытливо глянул маслеными глазками:
– Рома! Р-рома!
– Нет рома! – отрезал Геныч. Повернулся к приятелям: – Я ему водочку плеснул в блюдце. Немного совсем, для сугрева, чтобы гланды не опухли.
Клетку закрыли тщательно, наверняка. Вышли из комнаты. Эдичка что-то бормотал негромко – будто пьяный перед тем как упасть в сон, не раздеваясь, на коврик. Вдруг вскрикнул:
– Концер-р-т окончен! Пр-р-росыпайтесь! Лю-ю-у-ди…
– Хр-р-рен вам-на блюде, – в тон ему сказал Геныч.
Посмеялись, потопали на кухню.
Самое поразительное, что он не просто говорит, а к месту! – дивился Василич. – Не у всех людей это получается! И лапку тянет здороваться!
– Что ты хочешь – какаду. Да ещё одессит по воспитанию! – сказал Геныч.
Попили крепкого чаю, опохмелились по три рюмахи и разбрелись в разные стороны. Каждый в свою «деревеньку».
ПАРАллельный мир
Вечер пятницы. Благословенная пора. Впереди два дня, которые можно посвятить своим делам. Боб любил этот вечер. Телевизор не включал. Изредка? отвлекаясь от книги, поглядывал на чёрный глянец экрана, и ему виделась бесконечность, равная бессмысленности, гибельная, как чёрная дыра, в которой гасится любая энергия, – попадает в середину, и всё! Исчезает.