Человеку труднее выражать свои эмоции – у него давно отпал хвост.
Группа гастарбайтеров скучковалась у схемы. Изучают долго, в упор, шевелят губами.
– Таганка ердырлык чиггарлик мерденик гырдымкардар? Курская тандрыг нурлык?
– Яхши! – кивают головами, соглашаются, но упорно продолжают смотреть на схему.
Станция «Царицыно». Было – «Ленино».
Дымные нахлобучки фабричных труб, шестерёнки, блюминги, колосья, трактора.
Серп и молот. «Вся власть Советам!» Мрамор – цвета запёкшейся крови, с прожилками.
Не тревожит мрамор, не будоражат память погибшие революционеры.
Вывеску поменять просто. Труднее вымести событие из сознания. Несёт река времени песчинки, падают они на дно. И вот уже скрылось событие, не стало живых носителей памяти о нём. Бывшая жена на огороде у бабушки нашла медаль за севастопольскую кампанию 1853-1856 годов. На обратной стороне – «На тя господи уповахом, да не постыдимся во веки». Не просто было медаль заработать, на подвиг пойти, а вот – валяется на земле!
Занялась «заря» в тоннеле, выскочил поезд. Белые «лампасы» разъехались в стороны, спрятались. Пёс-путешественник с достоинством вошёл, улёгся по центру прохода, башку на лапы положил, глаза прикрыл. Профессор, а не собака!
«Осторожно, двери закрываются».
Электричка, словно купальщик по отлогому берегу, въехала на мост через Москву-реку. Из приоткрытого окна запорошило мелким снежком. Барбос вздохнул.
Переглянулись. Он башкой покивал. Поздоровался. Чёрный, лохматый. Шерсть свалялась на боках колтунами. Глаза тёмные, выразительные грустные. Ошейник не новый, но приличный – кожаный, потёрт в меру. Из прошлой, за хозяином – жизни?
– Куда путь держим?
– До «Павелецкой».
– Далековато.
– Там народу много – легче прокормиться. На ночь сюда возвращаюсь, к таджикам в подвал. Спокойно тут – район спальный. А объедать их не хочется. Они добрые.
Глуповатые, конечно, как птицы. Любят канавы копать. Двор мести.
– А с бомжиками? Не пробовал? Спи себе в картонной коробке!
– Убежал. Бомж просил под меня денег. Пропивал всё. Бил вечерами. Злость срывал за жизнь свою бестолковую. Потом слезами заливался, прощения просил – противно.
– Сам-то из каких будешь?
– Сталинская овчарка, русский терьер. Курсы закончил трёхмесячные, с отличием. Подтвердил служебную квалификацию!
– И много вас – таких «профессоров»?
– Примерно за полсотни по всем линиям наберётся.
– А я поначалу решил, что ты шнауцер.
– Похож. И только. Барри назвали: группа «На-На» хозяину нравилась. Он жене меня подарил. На день рождения. А её – не спросил. Сам вечно в разъездах. Жене не до меня. Шпыняли, шпыняли. Потом мадам уговорила отдать консъержке на её садовый участок. Эх – хорошо было! Потом та умерла. Приют собачий. Смог убежать. Даже сейчас холка дыбится. Оказался на улице. К уличным коблам не прибился – примитивные они, хамоватые. Неинтересно. И вот – никому не нужен. Такого наслушаешься! Многие шарахаются. А я – что? Держусь пока. Но – свободен!
– Понимаешь людей?
– Больше трёхсот слов! Сейчас уже и мысли по глазам читать научился. Нужда заставит. Но лучше бы не понимал вовсе! Такое городят! Тоска, как в полнолуние!
– Да! А я вот – квартиру снимаю. Недалеко тут. Холостякую. Так что – прости, не могу взять тебя. А мне хочется иногда повыть, но – нельзя, брат!
– Чую. Домашние ароматным ополаскивателем сильно пованивают. От тебя – обычный запах опрятного человека. Я очень не люблю запах несвежего белья. Мятно-арбузно-клубничный аромат жвачки. Особенно в понедельник и в пятницу. «Шанель», «Кашарель», «Хуго Босс». Выдыхающееся пиво, семечки, запах резины и шпал, шаурма, чебуреки. Букет ароматов! Перегар. Нос, рот, потные ладони.
– Может, в цирк попытаться – с такими талантами.
– Конкурс большой, близко не подойти, ну и вид соответствующий. Каштанка – это исключение!
– А так – ты вольняшка? Свобода! Уходи когда хочешь, возвращайся, когда надумаешь… Путешествуй себе.
– Свобода зависит от длины поводка!
– Если он есть.
– Он всегда есть – так воспитали. Оглянись и подумай…. Прощай, брат! – Барри поднялся. – Пора мне.
– Ни пуха!