– К чёрту.
Повилял мохнатым пальцем купированного хвоста и вышел на перрон. Лохматый, спина слегка прогнулась – не молод уже. Когти по плитке цокают – давно не стригли. Шерсть словно пылью припорошена. А голову прямо несёт, с достоинством. Остановился, в глаза посмотрел по-человечьи.
Двери закрылись со вздохом. Поехали!
Боб вышел на «Новокузнецкой», чтобы пересесть на «Рижскую».
Переход. Впереди девица в короткой курточке. Мелькает голая спина, джинсики с блёстками. Радикально-чёрные волосы торчком, пирсинг.
Разговаривает по мобильнику:
– Уписаться! Прикольно вчера было. Пресс-конференция. Кароче – начальник метрополитеновский. Планы, кароче – басни, слушаю, смарю – ну, думаю: «Бля, да метро это реально круто!». Кекс один пытает – чё в Жулебино метро не строят? Тяжко же в Москву добираться! Чума! Не, ну реально. Построить ветку-другую до Питера? До Твери? Я – знаю? Кароче! Город резиновый, чё ли? А метро? Реально в вагон с третьего нырка! Это чё – нормально! Писец ва-аще! А так, ва-аще, с виду нормальный мужик. Голос – шёлковый, журчит, бля! Журналюгам впаривает, а на морде у него: Мне-то какая разница – та ветка загружена, эта перекрыта, пацаны, ваш прондблем, реально, я ж на машине!» Ну, посмеялись, кароче – потом по пиву.
Жёлто-оранжевый, весёлый вестибюль «Рижской». Мемориальная доска с фамилиями погибших в теракте в последний день августа 2004 года.
Морозный зимний денёк.
Боб любил такую Москву. Несуетную, не сводящую с ума.
Движение спокойное, пробок нет. Транспорт не задыхается от обилия пассажиров. Раствор улиц не перенасыщен машинами, непролазной кашей на дорогах, сутолокой, раздражением. Честно заработанный выходной, хочется его продлить. Гуляешь неспешно.
Незаметно добрался до улицы Гиляровского. На углу – стройка. Фасад сохранили – старинный красный кирпич, остальное новодел – промывной бетон. Спешат, пока цены высокие.
Геныч и Василич уже прибыли.
– Ну, зима! – сказал Геныч, потирая руки, – холодинг и холодрыгинг!
– Нормально! – возразил Василич, – минус шесть, самое то!
Дедок с клетчатой сумой – «мечта покупанта», торговал вениками. Большие, шумливые, на хороший хват – как для себя. Берёзовые – шестьдесят рубей. Дубовые – семьдесят.
– Издалёка? – спросил дедка подошедший Михалыч.
– Подмосковные мы.
– Может, из Брянска, радиоактивные? – пошутил Геныч.
– Ни-ни! – замахал руками дедок. – Ни боже мой!
– Я бы учуял, – сказал Василич. – Я эту заразу, как фокстерьер, за три кэмэ асисяю! Когда заготавливали? – спросил он, поворачивая веник в руке.
– Аккурат на третьей неделе после Троицына дня. Дождей не было, хорошо лист усох, крепко сидит – не обсыплется.
– Правильно! – одобрил Василич. – Ну, дубовый-то чуть позже готовят.
– Истинно! – подхватил дедок.
– А почему дубовый дороже? – спросил Геныч. – Технология-то одинаковая.
– Э, мил-человек! Дуб-то реже встречается. Пойди его найди, да нагни. Это-ть берёзку, как шнурок, скручивай, а дуб упорный!
– Значит, берём так: две «берёзы» и один «дуб»! Первые – по два захода, а уж дубком лакирнём на финише, когда все чакры-мантры и поры раскроются! – сказал Василич.
– Молодца, верно соображаешь! – похвалил его дедок, вертя в руках две сотенные бумажки. – Десяточку, пожалуй што, скину, – он полез во внутренний карман куртки. – Всё ж таки – опт!
– Так у тебя получается, продукция – дороже барреля нефти, – сказал Геныч.
– Не знаю я этого! – обиделся дедок. – Какая ж тут нефть? Причём здеся нефть?
– Это он так, – извинился за Геныча Василич, – пообщаться хочет с живым человеком, соскучился, озверел в городе. Не надо сдачи, оставь, товар-то качественный!
– Дак что ж это? Я же напьюся вечером!
– Почему? – удивился Геныч.
– А проще простого, – дедок строго глянул на Геныча. – Моя-то старая – главбух!
Ёрш её медь! Всё сосчитала, до прутика, как финский банк!
– Это как?
– А вот так – денег ей принесёшь, обратно – хрен получишь! Поэтому всё, что сверьх того – моя добыча, всё, что натрапил! Ну не в банк же нести-то! Вот мы с Гришкой-соседом – он провёл ребром корявой ладони по горлу, – значит, целебной-то росы и усугубим!
– А что ж тут – десяточка всего, с чего пить-то?
– Эка! С сотенной сдачу не берут, веришь! Москва! Полтыщщы бумажка – фантик!
Пока общались, люди собрались. Примерялись, присматривались, словно цветы к юбилею покупать надумали. Сумка опустошалась на глазах.
В бане было чисто. Кассир, моложавая тётка, улыбалась за стеклянным окошком. Не на морозе же стоять, на рынке с «челноками», – в уюте, тепле, мужики комплименты рассыпают.