– Пятьсот пятьдесят рублей один билет.
– Ты дедка зря обидел, – сказал Михалыч Генычу, – славный дед. А нефтяная качалка – вон где, – показал за окошко кассы. Достал бумажник: – Сегодня я плачу.
– Скажешь тоже! – возразил Геныч. – Ты скалькулируй: тарифы на воду, особенно на горячую, аренда, зарплата, ремонты-профилактика. Хорошо, где нас нет! – заключил он экономический обзор банного бизнеса.
Был почти аншлаг, но несколько мест оставалось. Публика всё больше компаниями и группками. Место такое баня!
Банщик, кореец Юзеф, в белом халате и длинном белом же переднике, ловко нёс из буфета поднос: три стакана зелёного чая в пакетиках-«презервативах», две кружки светлого пива и большое блюдо дымящихся «черноглазых креветок».
Предбанник большой, почти квадратный. По верху, под потолком, оживляя белую кафельную плитку – мозаика: синие квадратики изображали волны, чайки парили над ними под крутым углом.
Сирен морских – не было.
Три гипсовые композиции с видами старой Москвы: извозчики, околоточный на перекрёстке у фонаря, дамы в шляпках и кринолинах, чопорные господа в котелках и с тросточками.
Как соотнести две темы – морскую и старинную Москву? Что этим хотел сказать автор? По периметру помещения – кабинки, как купе в вагоне. В каждой столик посередине, слева и справа от него коричневые дерматиновые лавки, зеркало над головами сидящих. Крючки для одежды, резиновый коврик – ничего лишнего.
В их «купе» уже висела одежда. Было видно – двое.
Рядом шумела большая компания. Валялись кучами красноватые креветочные панцири, рыбные очистки. В центре квадратного стола – трёхлитровая бутылка «Посольской» с ручкой сбоку, два больших термоса, бутерброды с килькой. Надо всем – аромат рыболовецкого причала и рюмочной. Слегка запинаясь, неестественно белотелый сивочубый мужик рассказывал:
– А был у нас прапорщик, Лёха Юрков. «Шкворень» до коленок! Пока ешалон на Дальний Восток катил, приголубила его проводница. Ага! Проходит время, учения окончились, вернулся Лёха домой. А она, видать, в документиках-то его адресок вычислила и письмецо написала, но попало то письмецо, заместо Лёхи прямо в ручки белые Лёхиной жёнки! Открывает, а тама с первых строк: «Здравствуй, милый Лёша! У тебя не херочек, а золота кусочек!». Жена – за сковородку!
Компания дружно засмеялась, все наперебой заспешили свои истории рассказать.
Разделись наскоро, полотенцами опоясались, пошли в моечную. Тазы свободные ополоснули, веники кипятком залили. Лист распрямился, вода побурела. Аромат – дух захватывает.
– Ты глянь! – восторгался рядом здоровенный мужик. – Веник полежал в кипятке и новые листочки пустил, гляди – веточки оттопырились!
Прошли в парилку на разогрев – первый заход.
Хорошо дышится – настой леса, трав, сухого дерева. Слева крышка круглая, как люк на подлодке. За ней – камни раскалённые: в воду подбрасывать, создавать целебную ароматность пара.
Тазик с водой на лавке, рядом черпак с длинной ручкой.
Прямо – несколько ступенек, большой деревянный полок.
Парилка! Сердце русской бани. Тонкое дело – не перевлажнить пар, не разогнать его до неуправляемого состояния, когда уши сворачиваются в трубочку, а дыхание сбивается, колючим становится, обжигающим. Чтобы не скатывались люди с полка поспешно, а чувствовали себя комфортно, от мыслей дурных, хворей и усталости освобождались. Возрождались к новой жизни, чистой, хорошей.
Но и пересушенный воздух – тоже не в радость! Жжёт тело, раскаляет, в горле сухость, дышишь носом, как в пустыне, и думаешь – скорее бы её перейти. Какое ж это наслаждение – пытка добровольная.
Сердце должно работать ритмично, правильно, без крайностей и перекосов. Тогда и жизнь потечёт нормально.
Пятеромлели на лавках.
– Тапки сымайте! – скомандовал с полка, из небольшого марева, дебелый мужик.
Разулись, пригнувшись, поднялись на полок. Пол обжигал ступни.
– В этой бане уже двести пятьдесят лет тапочки сымают, одна такая в Москве, – пояснил мужик, – даже в Сандунах такого нет!
– Лефортовские-то нынче будут? – спросил его жилистый, как скрученный корень, рукастый, загорелый до запястьев мужичок с противоположной лавки.
– Грозились. Они к двум обычно добираются, – ответил толстяк.
– От славно! Ромашку принесут?
– Не-е-е! – встрял из угла ещё один, худой, морщинистый, прятавший под лавку ноги в узлах вен и с корявой наколкой «Они устали». – Этот раз грозились эквалипт принести.
Тёплая дрёма, что-то невидимое потрескивает в топке за дверью. В моечной – гулкий шум голосов, льющейся под напором воды. Словно затаился на дне, а наверху заняты обычными делами. Выныривать неохота. Приятно и бездумно. Пот стекает, тело пошло розовыми разводами.