Несколько раз дверь приоткрывалась: заглядывали, окидывали взглядом парилку. Словно искали кого-то. Вдруг ввалилась ватага, быстро разместились на полке. Новость принесли:
– Лефортовские прибыли!
Неспешно вошли трое мужиков лет пятидесяти. Была в них неторопливая похожесть людей, знающих, зачем пришли и как здесь всё организовать, чтобы людей потешить, себя показать достойно и всем получить удовольствие – на миру!
– Ну что, славяне – взопрели? – спросил голубоглазый.
– А-то! – радостно отозвались с полка.
– Соскучились?
– Знамо дело лисапед – ноги едут, жопа нет! – ответил дебелый и слегка подобострастно спросил: Как погода в Лефортове, Данил Петрович?
– Счас мы расшмандоферим процесс, – сказал Данила, пропустив извечный московский вопрос о погоде мимо ушей, и поднял вверх правую руку: – Слабовато у вас тут – дохловатый парок-то. – Приоткрыл топку. Зубами открыл пузырёк, который был у него зажат в левой руке. Пробочку осторожно положил на лавку около. Плеснул немного коричневатой жидкости в таз. Налил туда воды из-под крана. Подцепил немного большим черпаком с длинной ручкой и ловко кинул в раскалённое жерло топки. – Привычно, уверенно. Малиновое марево слегка потемнело там, где влага коснулась его испепеляющей поверхности. Послышалось сильное шипение, и лёгкое белёсое облачко пара исторглось в парилку. Аромат эвкалипта, резковатый, немного медицинский, заполнил помещение.
Рдели внутри малиновым жаром, искажались горячим муаром камни.
Данила сделал пять бросков, стараясь закинуть каждую очередную порцию подальше.
Раскалённые камни шипели, туманное облако уползало вверх по чугунине створок. Температура плавно, но ощутимо поднималась.
Мужики стали ложиться на пол, покрёхтывая, словно жалуясь, истекая обильным потом. Но терпели.
Данила прислушался к чему-то, кинул ещё один раз, с лязгом прикрыл жаркую амбразуру. Полез по ступенькам наверх, мужики раздвинулись, пропуская. Он встал в центре, между лежащих, снял с пояса большое синее полотенце, обнажив чёрную папаху причинного места, и завращал полотенцем над головой, разгоняя пар и на глазах покрываясь потной росой.
– Ой, бля, – глухо выдохнул, застонал кто-то, вжимаясь в пол.
– Молчи, не блякай! Пар съешь – терпи! – строго сказал Данила.
Нетерпеливый послушно замолчал.
Мужики постанывали, уткнувшись в согнутые локти потными лицами, терпели себе во благо. Так бы все и всегда – по ходу жизни.
Пригрезилось Бобу, что он в далёком доисторическом лесу, уснул на лужайке под эвкалиптом. Солнышко припекает, а он чувствует, как бодрость и здоровье вливаются в него. Дышится до самой глубины, словно подзабыл он, как это правильно делать, соскучился, вспомнил неожиданно и рад этому открытию. И он вновь и вновь, взахлёб, с упоением, как изголодавшийся, вдыхал, наслаждался густым настоем. Радовался и дивился этому чуду, простому, как зачатие, и сложному, как жизнь.
Послышались хлёсткие шлепки веников. Горячий воздух запульсировал, жар наплывал зыбким туманом, становился нестерпимым, словно выдержку испытывал, и уже несколько человек скатились с полка, поспешно нащупывая мокрыми, скользкими ступнями тапки у края лестницы.
Путали свои и чужие, левые с правыми, не сразу попадая, словно чужими ногами.
– Сдались, беженцы! – радостно сказал голубоглазый, отирая пот с лица.
Ватага стала расползаться из парилки.
Кто-то в бассейн с ледяной водой направился моржевать, кто-то под холодный душ, кто-то присел на скамью в помывочной, отдышаться перед новым заходом.
Остались самые выдержанные. Данила спустился ещё подбросить пару – спецзаказ для стойких!
Боб сполз с полка, ополоснулся в душе «летней водой» и пошёл в предбанник.
Компания за большим столом по-прежнему нагружалась пивом и водочкой, слегка осовела, но разговор продолжался.
– …И вот этот мужичок встал на лавку, – размахивал руками очередной расказчик, а между дамской и мужской парилкой – дверь, обычная. Только сверху небольшой зазор. Ну, он башку повернул и секёт: чего там бабы делают! ГОЛО-систые! Немолодой мужик-то, а любопытный, как пацан. А те – заметили лазутчика! Да как завизжат – уши заложило. Да. А одна кипяточку набрала в ковшик ды ка-а-ак ему в зенки залепила! Мужик в голос заорал и бегом к холодной воде! И никто его не пожалел! Засранца!
– Есть такие, – солидно сказал другой. – Всю жизнь у них детство в жопе поигрывает! Любознайки хреновы!