— Никогда это, Светочка, не кончится, — рассудительно произнес Норгулин. — На место одного павшего бойца встают трое новых.
— Почему бы им не жить, как все люди? Почему обязательно нужно грабить, пытать, убивать?
— Деньги. Мани-мани, — сказал Норгулин. — Если и те, что с депутатскими значками, и те, что при власти, и те, что постоянно на экранах телевизоров и в газетах маячат как форейторы прогресса, воруют, воруют и еще раз воруют, почему бы этим детям перестройки не грабить и не убивать?
— Мне иногда кажется, над нами всеми нависла черная тень. — Светлана отхлебнула чай. — Зло растекается подобно гною из нарыва. Какое-то космическое зло, от которого подпитываются, черпают силы все больше и больше людей. Насилие, смерть — мы ничего не можем поделать с этим, они символ времени. Автомат Калашникова — любимая вещица в наше время. Да что бандюги! Мы сами, что, не попадаем под эту тень, которая захватывает все новые и новые пространства? Мы тоже живем насилием и смертью. Мы, сотрудники милиции.
— Не равняй, — поморщился Норгулин. — Цели разные. Мы хотим эту тень разогнать. И тут вряд ли применимы слова о том, что мир спасет доброта, что, получив по левой щеке, нужно подставить правую.
— По-моему, мы попали в заколдованный круг, из которого не выбраться. Мы зациклены на насилии.
— А на чем нам, стражам порядка, еще быть зацикленными? — встрял в беседу Рудаков. — «Место!» — любая дрессированная собака знает эту команду. Дикая — не знает. Любой человек, которому по душе насилие, тоже должен знать эту команду. Хищник, не знающий своего места, становится людоедом.
— Правду глаголишь, друже. — Норгулин налил вторую чашку темного чая, похожего на чифирь.
— В каждом человеке живет зверь. Это все знают. У некоторых он сидит где-то глубоко, у других — не очень, готовый в любой момент вырваться на волю. В каждом есть свое зло, — продолжил Рудаков. — Вы не задумывались, почему во время социальных катаклизмов обезумевшие толпы жгут книги, уничтожают произведения культуры?
— Не задумывались, Спиноза ты наш, — хмыкнул Норгулин
— Книги, произведения культуры требуют от человека работы души. Большинству же людей это претит, у них в глубинах подсознания нарастает протест, который вырывается наружу таким вот образом. Так и добро. Оно тоже требует душевной работы. Зло — нет. Отдаться злу просто. Это освобождение от условностей, обязанностей, это возвеличивание собственного Я и презрение других Я. Чтобы этого не происходило, на протяжении тысячелетий в обществе вырабатывались формы контроля.
— А у самого человека, внутри, не должно быть такого контроля? — спросила Светлана.
— Должен быть. И есть. На то он и человек.
— Нужно сеять разумное, доброе, вечное, — улыбнулась Светлана. — Решать социальные проблемы. Нужно, чтобы люди жили достойно. Насилие на насилие — мы так ничего не изменим.
— В наш лагерь затесались гуманисты, — возмутился Норгулин. — Светлана решила вступить в Комиссию по правам человека и давать интервью о применяемых в милиции негуманных методах.
— Да никуда я не решила вступать. Я такая же, как вы. Просто натура более тонкая и трепетная.
— Доброе, разумное, вечное в человеке. Разрешение социальных проблем. Борьба с голодом и болезнями. Хорошо сказано… — Рудаков тоже потянулся к чайнику. — В одном европейском городе полиция на два дня объявила забастовку. Горожане разнесли все, что могли, разграбили магазины, перебили витрины. На два дня отпущен контроль. И маленькое зло в душе маленького человека, помноженное на десятки тысяч индивидуумов, приобретает характер взрывной волны. В каждом обществе есть определенный процент людей, зверь в которых при малейшем ослаблении готов вырваться наружу.
— И какой процент?
— Не знаю. Достаточный, чтобы взорвать общество. Любое общество стабильно, пока в нем действует эффективная система контроля. Главное же средство его — страх переступить черту. Страх наказания. Страх за жизнь. За свой налаженный уклад. Смотрите, на Западе многие думающие люди поражаются: последние тридцать лет идет дикий всплеск преступности и насилия во всех без исключения западных странах. И на протяжении этих же лет идет гуманизация — наказаний, тюрем. Система контроля на глазах изничтожается. — Рудаков встал, прошелся по комнате со стаканом в руке.
— Точно глаголишь, Рома, — кивнул Норгулин. — Я вон в прошлом году был по обмену опытом в Штатах. Иду по улице в Нью-Йорке. Полдевятого — все куда-то мчатся. Ну, думаю, может, Кинг-Конг объявился? А что оказалось? После девяти у них по городу никто не ходит. Город полностью отдается во власть бандюг. А есть районы, куда вообще нормальному человеку не ступить. Проехался там на патрульной машине. Братцы, я вам скажу, мы до таких рож еще не дожили. Жуть жуткая. Людям нормальным это все осточертело, но у них тоже полно «плакальщиков» о правах человека. Судебная система абсурдна. Мне рассказывали — вор ночью через крышу пытается проникнуть в магазин, стеклянная крыша проваливается, он ломает себе все кости. Подает на хозяина магазина в суд — мол, тот должен был принять меры по укреплению крыши. И выигрывает у бедолаги-хозяина несколько сот тысяч долларов!.. В тюрьмах жизнь лучше, чем в наших гостиницах и санаториях. Никто ничего не боится.