– Зомби, которых Махака присылает сюда, не возвращаются наверх. Они кормят его… собой. Мой сын не нуждается в другой пище, благо одного зомби обычно хватает на месяц.
У Нэя запершило в горле. Он вообразил, как рабы Махаки, бывшие рыбаки Кольца, потерявшие память и душу, безропотно сходят в сырой тоннель, чтобы быть съеденными сумасшедшим каннибалом.
Если бы не решетка и месторасположение, секретный приют Батта казался бы самой обыкновенной дворцовой спальней: за прутьями проступали очертания софы, кровати с балдахином, гардероба. Но ковры, укрывавшие пол, почернели от грязи, и фальшивая роскошь разила зверинцем, застарелой кровью, склепом.
Маринк длинным ключом отпер решетку, замок заскрипел, словно врата чумной костницы. Химерные тени выжидали внутри, оценивали гостей; колдун чувствовал кожей взгляд того, кто хоронился во тьме.
– Запомните, Георг. – Цепкие пальцы Маринка окольцевали локоть Нэя. – Батт умер. Он просто не понял этого. И не переходите за нарисованную черту.
Маринк со вздохом разжал пальцы.
Нэй, помедлив, шагнул в камеру. Сапоги из акульей кожи утонули в слипшемся ворсе. Сердце стучало гулко, наэлектризованные волосы встали дыбом. Куда решительнее Нэй входил и в недра парома, облюбованного тритоном, и в крепость проклятой армии Феникса. Сказывалось отсутствие Вийона, да и компания Литы не помешала бы.
Черта, упомянутая герцогом, была нарисована серебряной краской прямо на ковре. Мрак отползал, как Река в часы отлива, показался трон… точнее, кресло: высокая спинка, испачканный бархат. В кресле сидела ростовая кукла.
Ребенком Нэй побаивался больших кукол, особенно тех, что двигались по ночам. На пятый день рождения мама подарила ему куклу с фарфоровым личиком. Момо ее звали. Момо имела неприятную привычку забираться в постель маленького Георга и прижиматься холодными губами к его груди. Из-за Момо Нэю снились странные сны о двуглавых гигантах и рыцарях с львиными головами. Не выдержав, он сжег подарок в камине, а фарфоровый лик выбросил в колодец.
Ту куклу, узнал он спустя годы, изготовила Диана Гулд. В мастерской Гулд копии Момо посмеивались гадко и разрастались ветвящимися неправильными тенями. Нэй подозревал, что ценную вещицу матери-гувернантке преподнес сам Маринк.
Кукла, развалившаяся в кресле, была другой… но она тоже вызывала оторопь и тревогу. Не только потому, что частично состояла из человеческих костей. Кости никогда не вызывали у Нэя пиетета. А вот лицо… К тряпичной луковице были пришиты два крошечных птичьих черепка, заменяющих кукле глаза. Истлевший клюв служил носом, под ним зияла прорезь рта, а в прорези виднелась набивка головы – серые перья. Фантошу облачили в некогда белую, теперь побуревшую рубаху, в рукава вставили кости, чье происхождение не было для Нэя загадкой. Третья кость соединялась с затылком. Вместе они служили палками, которыми кукловоды оживляют марионеток.
– Маркиз? – В глотку Нэя будто засунули комок этих мерзких перьев.
Кукла вскинула голову. Зашевелилась, и из рукавов высунулись морщинистые трехпалые лапы.
«Ищи кукловода», – сказал себе Нэй. Он повел лампой, всмотрелся в скрюченную тень, пытающуюся слиться с другими тенями, населяющими жутковатые покои. На полу блестящей гадюкой свернулась цепь. За креслом кто-то прятался, двигая костями, заставляя куклу ерзать.
– Маркиза здесь нет, – раздался тоненький голос.
– А кто же вы? – спросил Нэй, подаваясь вперед, чтобы лучше видеть. Носок сапога зашел за серебряную полосу.
– Очевидно же. Я – его супруга.
Фантоша горделиво задрала вверх клюв. Нэй отлично понимал, что говорит не кукла, что это мужчина бездарно имитирует женский голос, но взор невольно приковался к напичканному перьями рту под загнутым клювом.
– А где маркиз Батт? – поддержал Нэй игру.
– Он сгорел, – расстроенно сообщила кукла. – Он так любил меня, так любил! – Лапки стукнулись ладошками, сорочка зашуршала, как саван неупокоившегося мертвеца. – Я забрала всю его любовь до капли, его разум превратился в любовь, и я забрала его тоже. – Кукла… нет, конечно же, кукловод… перешел на шепот. Нэй сделал шажок к креслу, левая нога оказалась за чертой.
– Без любви маркиз превратился в животное. Даже я боюсь его, а ведь знаю, он никогда не причинит мне вреда.
– Я хочу его увидеть, – твердо сказал Нэй. Тень соскользнула со стены, будто оброненная тряпка. Звякнула цепь.
– Может быть, – пропищала темнота. – Но сначала ответьте… Вы влюблены? Вы когда-нибудь любили?
– Я…
– Только не врите! Мы чувствуем ложь!
– Любил, – произнес Нэй негромко.