– Почему ты ушла?
– Чтобы не причинить вам вред.
– Ты бы этого не сделала.
– Сделала бы. – Голос девочки стал тише. Голос совсем не походил на материнский, каким его помнила Лита. – Тяжело бороться со своей природой. Видишь этих пчел?
Лита кивнула.
– У тех, кто родился в Вагланде, много душ. Мы переполнены ими, и душам тесно внутри. – Дыра исторгла жужжащее облачко. – Мы становимся цельными, когда нас любят. Это сложно объяснить. – Лита посмотрела под ноги и заметила, что риф усеян трупиками пчел: полосатые ручейки меж камней. – Мы поклоняемся целостности и ищем любви чужаков, но те, кто нас любит, платят страшную цену. Они сходят с ума, не поняв, кто внутри нас – истинные мы.
Мысли роились как пчелы, из-за них гудел мозг.
– Любовь бывает опасна? – недоверчиво спросила Лита.
– Нет ничего опаснее любви, – сказала гипсовая девочка с дырой в голове, девочка-улей. – Я спасла твоего отца от безумия и расщепления. Я рассеялась и стала множеством.
– Получается, ты жива?
– Не так, как вы. Но я жива и буду жить.
– Мама…
Лита поднесла к губам глиняную птичку.
– Я поступаю правильно? Мой путь – это путь Гармонии или нет?
– Не сомневайся, – сказала статуя, оплывая пчелами, как свеча воском; насекомые скрыли ее черты. – Я не успела научить тебя всему, но ты прекрасно справляешься сама.
– Не справляюсь! – Лита бросилась к матери, но очутилась в облаке из пчел. Замахала руками, не страшась укусов, пошла на зыбкий шепот.
– Мама! Мамочка!
– Время кончается… – Голос таял в жужжании. – За тобой идут.
– Ответь! – крикнула Лита. – Мертвый моряк Ндиди сказал: на той стороне меня боятся. Почему? Почему он так сказал?
– Потому что мертвые знают, кем ты станешь.
– Кем?
– Плыви…
Пчелы облепляли веки, щекотали ноздри, забивались в ушные раковины.
– …на восток.
Лита распахнула глаза и судорожно вдохнула. Над ней нависали волчьи кораллы. Гармоничное мычание полипов напоминало пение с закрытым ртом. Лита привстала, тряхнула каштановыми локонами. Медальон, лакированная Человеко-мышь, стукнулся о раковину, висящую на груди. Хор кораллов утихал. Лита озадаченно поморгала. Обычно, убаюканная их колыбельной, она не видела столь ярких снов. Информация поступала иначе, изнутри, и статуи не оживали.
Лита поглядела на свистульку в своем кулаке, потом – на гипсовую девочку. Статуя, как прежде, смотрела вдаль. Пчелы сонно ползали по краю дыры.
Лита встала, поводила ладонями по обсохшей одежде. Над Полисом двигалась торжественная процессия облаков. Одинокая лодка плыла к рифу, пассажиры покрикивали на гребца, маленького испуганного рыбака. Пассажиры и сами были испуганы, как сообщили Лите чайки. Дядя Камбала и старина Тунец плыли за своей ненаглядной подопечной, боясь, как бы не очутиться вечером в застенках Пыточной.
Лита взъерошила волосы и отвернулась от лодки.
Она глядела на восток, в полуденную дымку, а ветер обдувал вспотевшее лицо и остужал мокрые щеки, пчелы уползали в гнездо, и мертвые знали то, что неведомо живым.
«Сотворение любого заклинания, – сказал кнутмастер Серпис, – направленного на заключенных или тюремщиков, вы обязаны утвердить со мной. Несанкционированная магия будет расценена как предательство Гармонии и лично милорда».
В тот вечер Нэй, ученик Уильяма Близнеца, четырежды предал Гармонию. Тюльпа покинула Юго-Восточную башню, кивком попрощавшись с Серписом. Прежде чем отослать сотворенную сущность, Нэй долго вглядывался в нее – в свою собственную копию, будто ждал, что безмозглая болванка заговорит и поведает правду. Вийон подсказал, у кого из стражей находится нужный ключ. Далее был кокон невидимости, и заклинание глухоты, и маленькое представление с использованием безвредного пламени. Охрана чертыхалась на первом этаже, а Нэй шагал по пустому коридору; бороздка ключа вдавилась в ладонь.
В камере он зажег лампу. Зеркало отразило неяркий свет. Венона разлепила веки, зрачок всплыл и зафиксировался на визитере.
Нэй убрал зеркало, присел на корточки возле арестантки.
– Орг…
– Тише. Это я.
Его пальцы ласково прошлись по щеке женщины, по бугристой скуле, убрали за ушко косичку. Ресницы Банти затрепетали. Слезинка сорвалась с них. Нэй подумал, качая головой:
«Нам нравится заковывать тех, кого мы любим. Тех, кого стыдимся и кого ненавидим. Была бы наша воля, мы заковали бы всех, вообще всех, и прохаживались вдоль клеток».
Венона смотрела ему в глаза. Они разговаривали – без слов – и были ближе, чем в постели. Этот минутный диалог продолжался вечность, и в какой-то момент Нэй увидел перед собой не Венону Банти, а Алексис, девушку, которая значила для него так много и которую он сгубил, пускай и неосознанно.