В горле Джиа запершило при мысли, что и костры рыбаки жгут, чтобы привлечь к себе внимание. Вдруг гвардейцы запамятовали, просто забыли об этой прослойке граждан Полиса? А вспомнят – и отворят ворота…
Чувство гадливости захлестнуло литератора. Не по отношению к замызганным, пропахшим моллюсками рыбакам, нет. Ей стали противны напудренные вельможи Оазиса.
– Здесь нечего делать! – раздался крик. На подводу вскарабкался жилистый парень – правая рука заканчивалась у локтя, из-за увечья его не взяли в матросы. – Поймите же вы, они снова нас предали!
Люди притихли, лишь младенцы подвывали в ранних сумерках.
– Герцогу плевать на рыбаков! – закричал инвалид, оглядывая соседей. – Он отдал нас врагу! Он считает, мы будем оборонять ворота – без оружия! Зубами и рыбьими костями!
Толпа ответила злым рокотом, но кто-то возразил трибуну:
– Флот не пропустит плавучий остров к Полису!
Однорукий парировал:
– А есть ли он еще, этот флот? Или они все в пузе кракена?
– Творец с тобой, Джаред!
– Что несешь? С рукой мозги повредились?
– Да верно он говорит, верно!
Джиа присоединилась к группе женщин – они не удостоили ее и взглядом. Женщины шушукались:
– Джаред самый умный из Совета Кольца, он давно предупреждал нас о герцогской милости! Скорее Речной Черт нас приютит, чем министры!
Однорукий воодушевился.
– Мы нужны им как рабы! Как зомби! С чего мы взяли, что Балтазар Руа будет хуже Маринка? Мы уже жили при его брате – жили, и ничего! – Фигуры в свете костров одобрительно заворчали. Не все, но многие. Кто-то, впрочем, швырнул в трибуна рыбью голову – Джаред уклонился и как ни в чем не бывало продолжил речь:
– Я слышал, Руа питается в трактире со своими солдатами! Ест из оловянной миски, не из фарфора! Одевается как мы! Кто рекрутировал нас биться с ним? Что хорошего дал нам Оазис? Почему Руа должен нас убивать?
В толпе загудели. Часть людей, впрочем, молчала испуганно, смущенная крамолой. Джиа задумалась: если рыбаки примут сторону врага, будет ли Лита сражаться с собственными соседями? Какой сюжет бы вышел из этой головоломки!
– Вспомните Левиафанову ночь! – распалялся Джаред.
– Будто мы забывали, – сказала женщина рядом с Джиа.
– Мистер Сойер! – Джаред ткнул культей в пожилого рыбака. – Ваша сестра погибла у запертых ворот, не так ли?
Рыбак закряхтел:
– Тереза, помяни ее Творец. Ей было двенадцать.
– Моя мама утонула в доках!
– И мой Фрэнк!
– А сколько было жертв за стеной? – Джаред обвел рыбаков ликующим взором. – Ни одного! – Он сомкнул пальцы левой руки в кулак. – Ни единого!
Он ошибался или нарочно утаивал факты. Джиа знала от родителей и бабушки, что во время того жуткого шторма люди гибли и в Оазисе, но она промолчала, конечно. К трибуну, протискиваясь сквозь сутолоку, направился крепкий еще старик. Он требовательно и нетерпеливо жестикулировал.
– Подай мне руку, Джаред!
Инвалид помог старику взобраться на подводу. Тая раздражение, буркнул:
– Куда вам с вашей спиной, дядя Альпин.
– О моей спине не волнуйся. А сам слезай. – Старик пихнул Джареда, и тот приземлился в траву. – Хватит лясы точить!
Неужели папа Литы? Джиа вытянула шею, ища в загорелом лице Альпина знакомые черты, не находя их. Видимо, Лита удалась в маму-вагландку. Чертовски ей повезло.
Альпин смотрел на соседей хмуро. Выждал паузу и произнес в наступившей тишине:
– Ты славный малый, Джаред Кой. Ты хороший рыбак, и потому я молчал, когда ты привез из Оазиса листовки, отпечатанные «Черным кабинетом».
Толпа зароптала. Однорукий начал оправдываться. Альпин топнул ногой, и толпа вновь затихла, даже голодные малыши успокоились.
– Друзья, – промолвил старик, – я не люблю министров. Раз уж на то пошло, я не люблю Маринка. Они, – он ткнул пальцем в глухие ворота, – превратили моего деда в зомби. Они забрали у меня лошадь и лодку. Они забрали мою дочь. Вчера они забрали у меня даже этого дурака Билли Коффина. – Голос Альпина дрогнул, старик потрогал ладонями морщинистые щеки. – Я знаю про налоги и про Левиафанову ночь, и что они арестовывают наших травниц, и про шестое правило. Мы все знаем. Мне начхать на Оазис, но Кольцо – моя родина. Здесь мой дом. Наш дом.
Голодранцы слушали старика, и их лица будто бы разглаживались, или просто ветер подул с пристани и шевельнул пламя костра, изменив освещение.