– Как осы? Меня однажды покусали осы.
– Как огромные деревянные осы. Которые залазят под кожу целиком.
Билли грузил в шлюпку инструменты, тяжелые кожаные фартуки, паклю, гвозди, замазку, расплетенный канат – пригодится, если в корабле наделают дырок.
– Нужны четверо! На первую батарею!
Билли с удивлением осмотрел свою правую руку, которая взлетела вверх. Ага, ее поднял Роха, так же, как и свою. Но зачем?
– Уберемся-ка мы отсюда, а, дружище? На батарее обшивка потолще, а здесь что – эти сетки и от пуль не прикроют.
Кажется, Роха говорил о сетчатых матросских гамаках, которые скатали и уложили в деревянные ящики вдоль борта. Билли кивнул. Поднял голову на мачты. Юнги натягивали другую сеть, прямо над палубой.
– На эту тоже не молись, – сказал Роха. – Когда полетят блоки и куски рей – крышка.
Надсмотрщик посмотрел на Билли.
– Этот тоже разбирается?
– Сечет от и до! – уверил Роха. – С нами проблем не будет.
– Ладно… За мной!
Они спустились за надсмотрщиком на вторую орудийную палубу. «Ого, сколько пушек!» – снова удивился Билли. Болтаясь в койке между храпящими телами, он провел здесь прошлую ночь, самую тревожную в своей жизни. Ночь в деревянном гробу.
Мачты пронизывали палубу насквозь – огромные колья, вбитые в гроб. В глубине чернела холодная печь. Билли зазевался у дощатого ограждения, в котором хранились боеприпасы. Чего тут только не было: обычные чугунные шары; ядра, соединенные короткой цепью; половинки ядер с железным стержнем между ними. В ведрах с песком тлели фитили. Орудийная прислуга готовила пушки, шмыгали туда-сюда пороховые юнги.
Жарко как в аду. А эта вонь! Матросы шатались как пьяные, с ошалевшими, выпученными глазами. В водостоках копошились крысы.
Надсмотрщик спустился по трапу, рекруты – следом. В темноту, духоту и смрад первой батареи.
– Роха, а тут точно лучше?
– Не дрейфь, дружище. – Но в голосе Рохи не было уверенности. Верно, опять укачало.
Совсем близко плескалась вода – за светлыми квадратами портов, в которых стояли черные пушки. Мимо Билли, опираясь на плечо товарища и гримасничая от боли, пропрыгал парень с сине-фиолетовой раздавленной ступней. Завизжали колеса деревянных лафетов (пострадавший дернулся, будто его окрикнули): канониры покатили пушки к бортам.
– Рыжий и ты, в картинках, дуйте туда. Живо.
Билли и Роха пробились к пушке, на которую указал надсмотрщик. Их заметил капрал с квадратными бакенбардами, торчащими из-под черного шелкового платка. Глаза у него были голубые и ясные, лицо одутловатое.
– В мой расчет? Тогда слушай внимательно. Звать меня Макграт. Канонир Макграт. Опыт есть?
Билли мотнул головой, екнул, когда Роха сунул ему локтем под ребра. Капрал кивнул, кракен знает чему, и стянул распахнутую рубаху. Билли уставился на черную от волос грудь. Он никогда не видел на человеке столько волос.
Билли тоже снял рубаху и повязался ею как фартуком. Он хотел быть похожим на капрала – тот выглядел мудрым и смелым.
– Будете на подхвате. Я говорю – вы делаете. Вам ясно?
– Да, сэр! – выпалил Билли.
– Хорошо. В двух словах, все просто. Заряжаем и стреляем. Заряжаем и стреляем. У каждого своя роль, как в театре. Этот, – капрал указал на мрачного типа, – готовит пушку. Этот, – указал на одноглазого, – забивает картуз. Этот, – на тощего, – ядро. Этот, – на белобрысого, – подносит фитиль. Я навожу и стреляю. Мелочь носит из крюйт-камеры порох и ядра. Эти драят канал ствола.
– А мы? – спросил Билли, боясь упустить.
– А вы, остолопы, тянете, когда скажу, за тали. Пушки назад, а потом вперед.
«Снова тянуть».
– Тали?
– Это веревки, – шепнул Роха.
– Первым залпом врежем по гаденышам двумя ядрами. Чтобы сразу обделались.
Тощий мелко закивал.
– Когда начнут жарить, в труса не играть, ясно? Доски толстые, не одно ядро выдержат. А вот если эта штука, – канонир похлопал по чугунному телу пушки, – начнет шипеть и плеваться металлом, вот тогда…
Билли сосчитал пушки. Двадцать. Или меньше. Он мог ошибиться. Пушки справа стояли одинокие, обиженные, потому что все люди были слева – с этой стороны надвигались черные паруса. Командовал батареей молодой лейтенант, взмокший, красный от жары. Если бы у Билли была такая же форма и такая сабля, то Лита смотрела бы на него по-другому.
Макграт отер руки о кургузые штаны и, нагнувшись, стал раскреплять пушку. Мрачный тип проверял кремни и фитили. Зловеще поскрипывали крышки портов.
– Ну что, олухи, – сказал капрал, – еще одно, пока мы не начали. Когда кто-то из нас, и я в том числе, отдаст Творцу Рек свою гнилую душу, то остальные не жуют сопли, а хватают дохлого и бросают в окошко. А дальше всё по науке. Заряжаем и стреляем. Заряжаем и стреляем. Вам ясно?